Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Элиза повесила на дверь лист: «Мы не толкуем ваши чувства». Через час кто-то дописал снизу: «А кто толкует?» Нив приписала адрес клиники для симптомов и адрес городского совета для официальных жалоб. Я хотела добавить адрес ближайшей гадалки ради юмора, но оставила стену в покое.

Внутри мужчина лет шестидесяти признался, что ненавидит семейный сырный рецепт. Его жена потребовала возместить тридцать лет ужинов. Они вина не пили — просто решили, что теперь всем положена откровенность. Пришлось объяснить: магическая проблема не делает каждую правду срочной.

— А когда говорить? — спросила жена.

— Когда вы оба готовы обсуждать, что будет после. И желательно не у прилавка с очередью.

Они ушли спорить домой. Я почувствовала, как городская магия расширяется социально даже без вещества: разрешение на импульс оказалось заразительнее пара.

Зато пришли возвращать бутылки. К пяти часам у склада выстроилась очередь: домохозяйки с корзинами, владельцы трактиров, мальчик из посыльной службы с ящиком на тележке. Некоторые требовали деньги, некоторые — подробности, двое хотели оставить вино себе «для научного интереса».

Том поставил стол у ворот и возвращал полную стоимость без спора. Ридли сверял номера. Я отмечала, где партия уже стояла в тепле. Моя красная шляпка быстро стала ориентиром: люди шли ко мне с вопросами, которые стеснялись задать мужчинам у ведомостей.

— А если я призналась мужу, что не хочу детей? — шепнула женщина лет тридцати. — Это вино сказало?

— Вино не придумывает желание. Но под воздействием вы могли говорить резче или раньше, чем были готовы. Не принимайте сегодня новых решений. Завтра поговорите снова, если оба согласны.

— А если он уйдёт?

Я не могла обещать, что не уйдёт. Обаяние не было обезболивающим от будущего.

— Тогда это будет его решение после разговора, а не доказательство, что вы должны были молчать.

Она ушла медленно, прижимая кошелёк к груди.

Следующий мужчина потребовал назвать рецепт. Я сказала, что рецепт опасен. Он предложил заплатить. Я назвала цену возврата бутылки и улыбнулась так ласково, что он понял отказ только у ворот.

— Ты наслаждаешься, — сказал Том, когда очередь поредела.

— Тем, что могу отказать красиво? Конечно.

— Я имел в виду работой с людьми.

Я сняла шляпку и встряхнула волосы. Мне нравилось, что он видел оба слоя: удовольствие от влияния и пользу. Другие мужчины часто замечали только первое и считали второе милой случайностью.

— В комнате я быстро понимаю, кто хочет быть главным, кто боится выглядеть глупо и кто согласится, если дать ему почувствовать, что он придумал решение сам.

— Звучит опасно.

Том поставил очередную возвращённую бутылку в ящик этикеткой наружу.

— Я опасная.

— Знаю. Поэтому и спрашиваю, что ты делаешь с этим знанием.

Его ответ не был флиртовым ударом в ответ. Он задал вопрос и продолжил считать бутылки, оставив мне неудобную мысль.

К закрытию вернули сорок три бутылки. Три номера не совпали с накладной. Один ящик ушёл в «Орион», другой — в пансион, третий числился на фестивальном складе. Смешной городской скандал превращался в сеть физических предметов, каждый из которых нужно было найти.

Я приколола карту к стене конторы. Красными булавками отметила известные места, синими — случаи, белыми — непроверенные номера. География Вейлмора проступила иначе. Красивые улицы детства превратились в маршруты доставки, тёплые подвалы и залы с плохой вентиляцией.

— Ты могла бы управлять гостиницей, — сказал Том.

— Я собираюсь сниматься в кино.

— Одно не отменяет способности к другому.

Раньше я услышала бы предложение остаться. Теперь — признание навыка. Это было меньше романтики и больше уважения.

Не любовь

Книга Морвейнов содержала две заметки о «Развязать сердце».

Первая утверждала, что состав помогает застенчивому человеку назвать желание. Вторая, написанная другим почерком, называла его «пьяной дверью без привратника». Между ними была вырвана полоска страницы.

Мы перенесли Книгу на большой стол библиотеки и закрыли окна. Комната занимала северо-восточный угол дома; днём в ней всегда было прохладнее, чем на кухне. На полках стояли семейные тетради, городские справочники, старые письма и коробки с вещами, которые никто не решался назвать мусором. После истории со свечами часть шкафа пустовала. Светлые прямоугольники на дереве напоминали, сколько места занимало желание хранить всё.

Элиза надела хлопковые перчатки. Нив принесла увеличительное стекло и листы для копий. Я ходила вдоль полок, читая подписи на корешках. Мне хотелось найти одну ясную запись, которая снимет ответственность: состав безопасен, действие короткое, любовь настоящая. Книга отвечала опытом женщин, совершавших собственные ошибки.

В тетради 1912 года нашёлся рассказ о праздничной игре. Участники добровольно пили пряное вино и называли желание, которое откладывали. В конце вечера каждый должен был опустить руку в холодную солёную воду прежде, чем действовать. Половина следующей страницы отсутствовала.

— Значит, холод и соль были частью рецепта, — сказала я.

— Или частью обычая, — поправила Элиза. — Пока не знаем.

Нив указала на поля. Там повторялись четыре короткие черты, разделённые точками.

— Ритм.

— Или хозяйка считала чашки.

— Пока не знаем, — вернула мне Нив голос Элизы.

Я показала ей язык. На семейном исследовании это считалось мягкой формой капитуляции.

— Он не создаёт желание, — сказала Элиза. — И не выбирает объект.

— Значит, Том действительно…

— Это не главный вывод.

Я закрыла рот.

Адриан составил таблицу: жара, ускоренная речь, сниженная оценка риска — до восьми часов при прямой малой дозе. В перебродившем вине эффект был слабее, зато держался в тёплом помещении дольше из-за повторного вдыхания пара.

Он пришёл после клиники и поставил рядом с Книгой медицинский журнал. Не пытался переводить магию в диагноз; разделил то, что можно наблюдать, и то, чего медицина не объясняла. Пульс, температура, координация и способность удерживать внимание находились в его таблице. «Желание» — нет.

— Я могу сказать, когда человек физически возвращается к обычному состоянию, — объяснил он. — Не могу подтвердить, принадлежит ли ему признание. Это должен повторить он сам позже.

Элиза записала фразу почти дословно. Их работа рядом была тише нашей с Томом. Адриан не вырывал у неё перо; Элиза не исправляла медицинские термины. Когда он потёр переносицу, она без слов подвинула чашку. Я подумала, что близость иногда выглядит как знание момента, в который другому нужен чай, а не как желание, произнесённое под светом фонарей.

— На Томе симптомы закончились утром тридцатого, — сказала Элиза, сверяя записи.

— Не обязательно. Рецепт усилен.

— Физические признаки закончились.

Мне было легче думать, что Том заколдован. Тогда его любовь не требовала ответа. Собственную близость с ним тоже можно было не считать выбором. Я могла наблюдать, шутить и ждать возвращения «настоящего» Тома.

Нив провела пальцем по материнской заметке.

— Перчинка.

Она произносила прозвище редко. Мягкость ударила точнее упрёка.

— Я хотела