Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Через двадцать минут холодный образец почти не пах. Тёплый отдавал корицей на расстоянии ладони. Под колпаком аромат пропитал ткань так, что я почувствовала его, едва Элиза приподняла край.

— Не вдыхай, — сказала она.

Я уже отступила. Раньше могла бы обидеться на приказ. Сейчас отметила: тело усвоило опасность быстрее гордости.

Уголь вошёл в лабораторию, остановился у порога и выгнул спину. Элиза немедленно закрыла колпак и вынесла кота. Его реакция не стала магическим показателем — животные избегали резких запахов и без колдовства. Но она напомнила, что пар касается любого тела в помещении, даже того, которое не выбирало участвовать.

Мы перенесли опыт в закрытый шкаф с вытяжкой. Нив написала на двери: «Не открывать в тепле». Я добавила вторую строку: «Любопытство не считается согласием». Элиза оставила обе.

К утру появилась рабочая гипотеза: вино было носителем, тепло — ускорителем, закрытый воздух — способом передачи. Желание человека определяло содержание, но не силу импульса. Это объясняло случаи и оставляло главное неизвестным — как вернуть паузу, не решая за человека, чего ему хотеть.

К полудню лавка перестала быть магазином. На прилавке лежали накладные, возле печи сидел Джордж Пелл и объяснял жене, почему лодка — разумное вложение, а в дверях ждала молодая женщина, которая решила уехать в столицу до вечернего поезда. Запах трав смешался с мокрой одеждой и корицей, которую мне теперь чудилось повсюду.

Элиза распределила комнаты. Людей с головокружением и учащённым сердцебиением отправляли в клинику. Тех, кто только хотел немедленно менять жизнь, сажали в задней комнате на полчаса. Нив записывала время и источник вина. Я разговаривала.

Молодую женщину звали Лора. Она служила у нотариуса и хотела петь на сцене. В чемодане лежали два платья, расчёска и все её сбережения.

— Вы скажете, что я не талантлива? — спросила она.

— Я вас не слышала.

— Тогда почему нельзя ехать?

Я посмотрела на часы. До поезда оставалось сорок минут. Месяц назад я бы восхитилась смелостью. Три года назад сама могла стоять с таким чемоданом.

— Можно. Но сейчас вы не способны отличить решение от срочности. Оставьте билет на завтра. Сегодня спойте человеку, который понимает в музыке, узнайте адрес, цену комнаты и имя театра.

— Завтра я испугаюсь.

— Возможно. Страх тоже информация. Он не обязательно начальник.

Лора заплакала — зло, не красиво. Я не обняла без вопроса. Подала платок и позвала учителя музыки, когда она согласилась. Через час выяснилось, что голос у неё хороший, а столичный адрес, записанный на афише, устарел на два года.

Она не отказалась от мечты. Перенесла поездку на месяц.

У соседнего стола Джордж всё ещё торговался с женой за лодку. Нив подвинула ему бумагу.

— Запишите стоимость ремонта днища.

— Я моряк, а не счетовод.

— Тогда особенно.

Его жена засмеялась впервые за утро. Джордж взял карандаш.

Я видела, как мои сёстры работают по-разному. Элиза удерживала границы и тело. Нив превращала туман в факты. Я замечала, что человек говорит комнате и что скрывает от себя. Вместе мы были полезнее, чем любая из нас по отдельности, но ошибка всё равно принадлежала мне.

Вечером Лора вернулась за чемоданом. Мужчина у двери попытался пригласить меня на ужин, потому что я «так замечательно всех успокаиваю». Я улыбнулась и отказала прямо, не оставляя щель на случай, если захочется внимания позже.

— Вам нравится, когда они смотрят, — заметила Лора.

— Очень.

— Тогда как вы понимаете, когда хватит?

Я посмотрела на закрывшуюся дверь.

— Учусь понимать до того, как человек расплатится за мой хороший вечер надеждой.

Ответ был честным и пока неполным.

Люди говорят лишнее

Первые случаи были смешными, пока не приходилось жить после них.

Рабочий признался поварихе в любви и узнал, что она замужем двадцать лет. Миссис Брук купила билет в столицу, потому что всегда хотела увидеть оперу, но на поезд не села: у неё дома остался больной отец. Счетовод винодельни объявил, что мечтает стать фокусником, и показал трюк с ведомостью, после которого два часа искал её под бочками.

Вейлмор смеялся быстро. К полудню история о фокуснике добралась до парикмахерской, а к вечеру в газете появилась заметка о «необычайно искреннем молодом вине». Редактор не знал о составе и считал заголовок удачной рекламой. Том выкупил остаток тиража не из тщеславия — чтобы к дегустации не пришли люди, желающие испытать честность на себе.

Это не помогло. У ворот винодельни собрались семеро. Двое хотели купить бутылку, один — признаться соседу в краже яблок, остальные боялись пропустить развлечение. Я вышла к ним первой.

Улыбка собрала внимание легче колокольчика. Я встала на ступень выше, дождалась, пока последний мужчина перестанет шептать приятелю, и сообщила, что производство закрыто из-за возможного воздействия на способность оценивать риск.

— Значит, оно заставляет говорить правду? — спросил кто-то.

— Значит, человек может решить выпрыгнуть из окна, потому что всегда хотел летать. Если вам нужна честность, начните с трезвого разговора и открытой двери.

Смех получился неровным. Я не запрещала людям шутить; просто вернула в шутку тело, которое может разбиться. Толпа разошлась без продажи. Том наблюдал из конторы и после не поблагодарил за обаяние — попросил записать формулировку для объявления. Он превращал мои сильные стороны в работу, а не в украшение рядом с собой.

Никто не становился другим человеком. Люди просто теряли секунду, в которую обычно спрашивали себя: что будет потом?

К вечеру в ратуше открыли временное окно для сообщений. Я сидела за столом с клерком Генри, тем самым поклонником, который обычно забывал существительные, когда я наклонялась ближе. Теперь он записывал показания и не поднимал глаз без необходимости.

Первой пришла портниха. После бокала она объявила двум заказчицам, что ненавидит свадебные платья. Трезвой по-прежнему ненавидела, но не хотела терять мастерскую. Мы разделили факт, желание и действие: ей надоело шить одно и то же; она хотела больше театральных заказов; прекращать работу сегодня не собиралась.

Вторым был почтальон, вскрывший собственное письмо об увольнении и решивший разнести его всему городу. Письмо лежало в кармане пять месяцев. Я спросила, почему не отправил. Он назвал больную мать, долг за дом и страх. Состав не сделал его смелым — временно выключил людей, которых его решение затронет.

Третья женщина не пила вино. Она пришла потому, что муж признался в желании уехать. Ей хотелось знать, «настоящий» ли это он.

— Настоящий человек может хотеть уехать и остаться, — сказала я. — Вам нужен разговор о причинах, а не проверка подлинности.

Она ушла сердитой. Генри перестал писать.

— Вы всегда отвечаете так, что человеку хуже?

— Раньше старалась, чтобы рядом со мной всем становилось лучше.

Генри покрутил перо между пальцами и всё-таки приготовился записывать дальше.

— А теперь?

— Чтобы яснее.