Корица, вино и немного желания - Элис Рид

— Мисс Санн, — сказал Восс, — мы предложим вам другую пробу в ноябре.

Она побледнела, но поблагодарила. Не проиграла жизнь — получила другой следующий шаг.

Меня попросили остаться на минуту. Я не вошла к Воссу победительницей. Села напротив и положила руки на колени, чтобы он не видел, как хочется схватиться за край стола.

— Мы готовим предложение, — сказал он. — Не ответ. Условия обсудим отдельно.

— Что решило?

Восс закрыл папку с фотографиями и убрал её под ладонь.

— Во втором дубле вы перестали играть влияние на брата и начали добиваться подписи. Это можно повторить на съёмке. Красное платье повторить тоже можно, но оно не умеет слушать партнёра.

— Оно будет оскорблено.

Восс не улыбнулся. На этот раз мне не понадобилось добиваться.

У выхода Вера ждала экипаж. Я сообщила ей адрес недорогого пансиона — тот самый, который когда-то скрыла бы от конкурентки до последней свободной комнаты. Она записала и пожелала мне получить роль без оттенка мученичества.

Красота могла сделать нас соперницами в глазах комнаты. Профессия требовала увидеть в другой женщине ещё и работницу.

Камера стрекотала. Я сыграла сцену дважды. Восс попросил третий вариант — без улыбки в начале.

После он обсуждал с ассистенткой даты. Я услышала слова «полгода», «второй план» и «выезд».

Дома Элиза ждала с Книгой и таблицей Адриана.

Я вошла, всё ещё чувствуя сцену в теле. Красное платье больше не было доспехом; под мышкой появилась складка от поднятой руки, на подоле — пыль. Хотелось рассказать о ключе, о паузе партнёра, о том, что Восс попросил третий вариант. Но лицо Элизы сразу изменило порядок вечера.

На столе лежала копия рецепта, рядом — восемь отмеченных часов. Нив держала журнал клиники. Они не готовили утешение и не делали вывод за меня.

— Прямая доза действует до восьми часов, — сказала она. — Даже усиленная. На Томе физические признаки исчезли утром тридцатого сентября.

Я сняла одну серьгу. Вторая осталась, потому что пальцы перестали слушаться.

— Вдруг он не понял, что действие закончилось.

— У нас нет подтверждения.

— Но есть другая возможность.

На этот раз Элиза не ответила за меня.

Я сняла платье и повесила на дверцу шкафа. Красная ткань выглядела спокойной. Она не знала, получу ли я роль, и не пыталась помочь.

— Если он знал, — сказала я, — то всё это время позволял мне разговаривать с вымышленной версией его состояния.

— Да, — ответила Элиза.

Она не приблизилась. Оставила мне стол, стул и возможность самой выбрать следующий вопрос.

— А если не знал, я обвиню невиновного.

— Тогда спроси о факте. Не выноси приговор заранее.

Нив положила серьгу в коробку.

— И приготовься к обоим ответам.

Я почти не спала. Репетировала вопрос так, чтобы он звучал без истерики, и каждый вариант превращался в монолог. Утром выбрала простые слова: «Когда ты понял?»

Перед зеркалом я сняла помаду салфеткой. Не хотела входить к Тому как на сцену, но и превращать бесцветное лицо в доказательство искренности было другой постановкой. Умылась, расчесала медные волосы и надела серую юбку с зелёной блузкой. Обычная Мара всё равно оставалась заметной. Честность не требовала уродовать себя.

На дороге к винодельне меня догнал Артур Дейн. Он ехал на велосипеде, спрыгнул рядом и предложил подвезти на раме. В другой день я бы приняла ради смеха. Сейчас отказалась так коротко, что он перестал улыбаться.

— Кто-то умер?

— Нет. Я собираюсь задать вопрос, ответ на который может кое-что закончить.

Артур не потребовал подробностей. Проехал рядом до поворота и только там пожелал удачи. Мужское внимание не всегда было требованием. Иногда человек просто видел, что мне страшно, и не делал страх своей возможностью.

По дороге к винодельне встретила рабочего, который хотел в море. Он купил книжку о лодках и решил пройти обучение весной.

— Это из-за вина? — спросила я.

— Оно заставило объявить. Хотел я давно.

Его решение стало медленнее и конкретнее. Моё приближалось слишком быстро.

Ты знал

Том не попытался солгать.

Я нашла его у пресса, положила на стол копию записи и спросила:

— Когда ты понял?

Он прочёл строку о восьми часах.

— Утром тридцатого. Проснулся без жара. Мысли были обычными.

— И промолчал две недели.

— Да.

Он не отвёл взгляда. Это не сделало признание благороднее. Просто лишило меня удобства поймать его на новой лжи.

В помещении работал только малый пресс. За стеной металл повторял один и тот же тяжёлый ход. На столе лежал раскрытый журнал поставок, возле локтя Тома остывал кофе. Обычное рабочее утро продолжалось вокруг факта, который менял все предыдущие дни.

Я вспомнила каждую сцену по другому порядку: завтрак у лавки, приглашение на винодельню, его сухость у бочки, разговор о моей съёмке. Он уже знал. Когда я следила за жаром и запахом корицы, он знал. Когда называла нашу работу «не свиданием», он позволял мне считать границу магической.

Шум пресса за стеной стал особенно отчётливым.

— Почему?

— Потому что ты впервые позволила мне быть рядом. Я думал, поступки покажут: дело не в составе. А если скажу сразу, ты уйдёшь прежде, чем посмотришь.

Пресс за стеной сделал тяжёлый ход. Том дождался, пока металл стихнет; я — нет.

— Я наблюдала за тобой как за человеком под воздействием.

— Знаю.

Том разжал пальцы на краю стола. На дереве остались белые следы от давления.

— Говорила вещи, которые не сказала бы свободному мужчине. Позволяла тебе видеть страх после проб, потому что считала это временным и ненастоящим.

— Я не использовал это.

— Ты использовал ложный контекст. Каждый день.

Том сжал край стола. Его рука побелела на костяшках, но он не приблизился.

— Я не трогал тебя и не просил ответа.

— Поэтому решил, что остальное не считается? Я рассказывала о пробе человеку, которого считала временно неспособным требовать будущего. Рядом с тобой было безопасно именно потому, что я думала: всё закончится вместе с составом.

Том отступил от стола, увеличивая расстояние, которое должен был оставить раньше.

— Я понимал это позже, чем должен был.

— Когда?

Он посмотрел в окно на двор. Не искал формулировку, которая понравится мне; вспоминал.

— После «Чайки». Ты сказала повару повторить предложение без воздействия. Я понял, что обязан сделать то же самое. И всё равно не сказал.

Это было хуже красивого оправдания. Он видел правило, применил к чужому человеку и исключил себя.

— Почему?

— Потому что трусость умеет говорить голосом терпения. Я решил дождаться, пока город успокоится, пока ты получишь ответ Восса, пока появится правильный момент. Каждый день давал новую причину подождать ещё.

В его объяснении не было злого умысла. От этого оно становилось узнаваемее. Я сама наливала ложь