Порочная красавица - Джей Ти Джессинжер

открываю их снова, то понимаю, что, возможно, получу больше, чем несколько царапин и ушибов, к тому времени, как доберусь до дна этой шестифутовой ямы, которую я так весело копаю.

Глядя ему в глаза, я прыгаю с края обрыва и признаюсь.

— Я боюсь темноты. Клоуны и маленькие дети наводят на меня ужас. И я почти уверена, что умру в одиночестве, окруженная слишком большим количеством кошек, и пройдет несколько недель, прежде чем мое тело найдут, потому что никому во всем мире нет до меня дела, ведь я была такой идиоткой всю свою жизнь.

Как будто он только что открыл, как работает холодный термоядерный синтез, или нашел лекарство от рака, на лице Паркера появляется выражение изумления.

Он выдыхает: — Ты такая чертовски красивая, — и во второй раз за вечер прижимается своими губами к моим.

Глава тринадцатая

Виктория

Эти его поцелуи вызывают привыкание. Сексуальные, требовательные и такие умопомрачительные, что я уверена: он мог бы продавать их на улице и зарабатывать миллионы.

На этот раз Паркер отстраняется первым. Мы оба тяжело дышим и обнимаемся, как парочка озабоченных подростков.

Я стону, лишившись его губ.

— Почему ты остановился?

Его веки приоткрываются, голос звучит хрипло и напряженно, даже более напряженно, чем выражение его глаз.

— Потому что я собирался сделать с тобой на этой стойке что-то настолько грязное, что твоя подруга Глория Тартенбергер навсегда закрыла бы заведение. Мне пришлось бы снести весь ресторан и отстроить его заново.

В восторге я смеюсь. На этот раз я сохранила контроль, а он, дюйм за дюймом, теряет его.

— Теперь я заинтригована. Дай мне подсказку.

Паркер наклоняет губы к моему уху.

— Ты знаешь, что вкуснее ложки белужьей икры за четыре тысячи долларов?

— Нет. Что?

Одна его рука соскальзывает с моей талии, обхватывает мою ягодицу и сжимает.

— Ложка белужьей икры за четыре тысячи долларов, съеденная с гладкой киски.

Его слова такие чувственные, а голос такой горячий и мрачный, что у меня перехватывает дыхание. Мои пальцы впиваются в мышцы его плеч. Дрожь желания пробегает по моему телу.

Паркер усмехается.

— Я вижу, тебе нравится эта идея.

Нет — я ненавижу эту идею. Я опасно близка к тому, чтобы прямо попросить его об этом, поэтому говорю легко и игриво, чтобы сбить его с толку.

— На самом деле, это звучит немного негигиенично. Не думаю, что мой гинеколог одобрил бы такое. Кроме того, откуда ты знаешь, что у меня под трусиками не растет огромный куст из семидесятых?

Одним быстрым движением, от которого замирает сердце, его рука скользит ниже, забирается под подол моей микроскопической юбки и задирает ее, обнажая мой зад. Над моим копчиком он просовывает палец между моими стрингами и кожей.

— Ты имеешь в виду эти трусики?

Паркер дергает шелк. Он трется о самую чувствительную часть моего тела. Я подпрыгиваю, задыхаясь, мои глаза широко открыты.

Его горячее дыхание овевает мою шею. Его губы касаются мочки моего уха, когда он говорит.

— Эти мокрые трусики, в которые я хотел зарыться лицом с тех пор, как ты вошла на кухню в своем доме?

Он снова дергает ткань, натягивая ее прямо на мой клитор и вызывая у меня тихий стон. Я изо всех сил пытаюсь сохранить дыхание и чувство контроля.

— Они не мокрые.

Глубокий, опасный звук вырывается из груди Паркера.

— Больше никакой лжи, Виктория.

Я закрываю глаза. Затем шепчу: — Это не ложь. Мои трусики не мокрые, они пропитаны влагой.

С этими словами я отстраняюсь.

Он позволяет это, но я не уверена, что он не набросится на меня. Взгляд его глаз — не что иное, как хищный.

Я поворачиваюсь и небрежно беру со стойки свой бокал каберне. Затем возвращаюсь к столу, сажусь, скрещиваю ноги и делаю глоток вина, глядя на него поверх края бокала большими невинными глазами Бэмби.

Его улыбка полна веселья.

— Тебе нравится играть в игры, не так ли?

— Только в те игры, в которые я могу выиграть.

Паркер проводит рукой по своим густым волосам. Вена на его шее снова бешено пульсирует. Он не отвечает мне. Вместо этого он возвращается к сковороде с оливковым маслом и чесноком на плите и снова зажигает конфорку. Я намазываю немного крем-сыра Saint-André на крекер с розмарином и откусываю, изо всех сил пытаясь обуздать свои гормоны. Это примерно так же эффективно, как пытаться собрать в стадо кошек.

Этот мужчина такой горячий.

Я отталкиваю вихрь воспоминаний, переполняющих мой разум. Отталкиваю желание, пронзающее меня, нагревающее мою кровь и заставляющее ее пульсировать по моим венам, обжигая. Я отгоняю все мысли о том, какие большие у него спина и плечи, какие крепкие, как сильно мне хотелось бы сорвать с него эту рубашку и вонзить зубы в его плоть.

Вместо этого я сижу, уравновешенная, внешне невозмутимая, спокойно жую крекер и потягиваю прекрасное каберне, в то время как внутри я — кипящий чан с ядохимикатами.

Мой талант сохранять ложное спокойствие проистекает из многолетней практики. Теперь это моя вторая натура.

Как и мой талант к обману.

Наблюдая, как Паркер спокойно помешивает поджаривающийся чеснок, я начинаю понимать, что у нас с ним гораздо больше общего, чем я думала.

* * *

Блюдо изысканное.

Паркер кормит меня, накалывая на вилку порцию за порцией. Это странное и невероятно чувственное ощущение. Меня никогда раньше не кормили с ложечки, и я не совсем понимаю, что об этом думать, но после первых нескольких неловких укусов я отдаюсь наслаждению от еды, которая попадает мне на язык, и начинаю получать удовольствие. На каждые два моих укуса он делает один. На каждые несколько моих глотков вина он делает один. Я сомневаюсь, что он пытается меня напоить, но к тому времени, как мы заканчиваем ужинать и выходим из ресторана, я уже немного навеселе и говорю ему об этом.

— Я знаю, что тебе нужно. — Паркер улыбается и помогает мне сесть в Porsche. Он с силой захлопывает за мной дверь, словно предрешая мою судьбу.

Мы едем танцевать.

Это джаз-клуб прямо из нуарного фильма, действие которого происходит в Париже в сороковых годах. Он дымный и какой-то запретный, вход без вывески, музыка, смешивающаяся с запахом пота и сигар в воздухе. Я обожаю это место. Паркер занимает отдельный столик в затененном углу на возвышении в задней части зала, где мы можем всё видеть, оставаясь незамеченными, где мы можем улыбаться нашими тайными улыбками, играть