Тайное пристанище - Кэтрин Коулc

— Хейден, — мягко произнесла я. — Я знаю Кая с четырнадцати лет. За все эти годы я не видела его таким убитым, как тогда, когда сказала, что у него есть сестры. Девочки, которые нуждаются в нём. Он ещё вас не видел, но уже готов ради вас на всё. Это правда.

Грейси выглянула из-за плеча сестры:

— Мне нравятся его рисунки. Тот, на стене у зала, очень красивый.

Сердце болезненно сжалось. Значит, она видела его работы и думала, что брат не хочет знать о ней.

— Он обрадуется, когда я ему это скажу.

— Мы можем с ним встретиться? — тихо спросила Клем.

Я с трудом вдохнула.

— Он мечтает встретиться. Но нужно подождать, пока всё официально утвердят.

Лицо Хейден снова окаменело.

— А что если очередная бумага «случайно» не пройдёт? Рене говорила, что просила у него помощи, когда Клем заболела, а он сказал, что ему всё равно.

— Он делает всё, чтобы пройти проверку. И даже если его не утвердят, он всё равно захочет быть в вашей жизни. Настолько, насколько вы позволите. И могу поклясться, Рене никогда не говорила ему о болезни Клем. Иначе он сам бы отвёз её к врачу.

В выражении Хейден мелькнуло неверие — тяжёлое, выработанное годами лжи и разочарований. Её никто никогда не защищал.

— Может, мы и не хотим к нему. Может, выберем приют, — бросила она.

Я замолчала. Меня грызло слишком многое. Я хотела дать Хейден выбор — позволить ей почувствовать, что хоть что-то в её жизни зависит от неё самой. Ведь у неё столько всего отняли. Но я знала, каковы шансы, что сестёр оставят вместе, если они останутся в системе: ничтожно малы. И чем дольше это продлится, тем выше риск, что их разлучат — одно неверное движение, новая семья, новая бумажка, и всё перевернётся.

Лицо Хейден побледнело.

— Ты не уверена, что сможешь нас оставить вместе, да?

— Мы всегда делаем всё возможное…

— Но ты не знаешь наверняка.

Грейси разрыдалась и забралась к Хейден на колени, вцепившись в неё, будто боялась, что я прямо сейчас их разлучу.

— Не отдавай меня, Хей-Хей! Пожалуйста, не отдавай!

Хейден обняла её крепче.

— Никто тебя не отдаст. Слышишь? Я рядом. Ты в безопасности. Всё хорошо.

Но Грейси плакала ещё громче, уткнувшись сестре в плечо. Клем взглянула на Хейден и прошептала:

— Мы должны хотя бы попробовать.

Хейден метнула в меня злой, беспомощный взгляд.

— Ладно. Скажи ему, пусть подаёт. А когда всё развалится — вспомни, чья это была идея.

* * *

Голова раскалывалась от чудовищного напряжения, мигрень будто пульсировала прямо под черепом, отдаваясь во всем теле. И дело было не только в физической боли. Страдание Хейден, Клем и Грейси осело во мне, поселилось под кожей — и так и должно было быть. Потому что, если я перестану чувствовать их боль, то перестану и бороться.

Я включила поворотник, сворачивая на парковку Департамента по делам детей и семей, и едва не врезалась в стоящую машину, когда увидела знакомый черный пикап и мужчину, прислонившегося к заднему бамперу. Потертая кожаная куртка поверх черной футболки — целая история, написанная на ткани, как и шрамы на его мотоциклетных ботинках. Широкие плечи, крепкие бедра — человек, с которым лучше не спорить. Щетина на угловатом подбородке стала гуще, чем в прошлый раз, а волосы, почти черные, взъерошены — явно от постоянных попыток заглушить мысли руками. Но остановили меня не они.

Его глаза. Янтарные, потемневшие до медового янтаря с прожилками боли. В них отражался груз ответственности и стая демонов, которых подняла вся эта история. Я бы отдала всё, чтобы усмирить вой в его душе. Но не знала, с чего начать.

Я сняла ногу с тормоза, припарковалась в конце ряда. Перед глазами плясали темные пятна — мигрень усиливалась. Не то, что мне сейчас было нужно.

Схватив куртку и сумку, я выбралась из машины. Кай уже ждал — стоял в конце парковочного места, не решаясь подойти ближе, будто не знал, приму ли я его.

— Привет, — только и смогла сказать. Слишком много всего бурлило во мне, между нами, вокруг. Я не доверяла себе сказать больше.

Кай молча смотрел, изучая меня. Никто не умел читать меня лучше, чем он. Потом распахнул руки. Хотелось заплакать, но я сдержалась и шагнула прямо в это знакомое, родное объятие.

Его руки сомкнулись вокруг меня мгновенно. Я вдохнула запах дубового мха, янтаря и кожи. Его губы едва коснулись макушки.

— Прости. Прости, что втянул тебя во всё это. Прости, что испортил то, что между нами.

— Ты ничего не испортил, — выдавила я. — Ради тебя я бы прошла сквозь огонь, Кайлер.

Его объятие стало крепче, стоило только произнести его полное имя.

— Хочу уберечь тебя от боли, Воробышек. Не хочу быть причиной хоть одной твоей слезы.

Я отстранилась, чтобы взглянуть в его глаза.

— Боль значит, что нам не всё равно. Что мы любим. Что живем. И я не променяла бы всё это на безболезненную пустоту.

Он смотрел на меня, будто искал что-то, что могла дать только я.

— Такая смелая, — прошептал он. Его брови сдвинулись, когда татуированным пальцем он провел по моему лбу. — Голова болит?

— Был день… из тех самых, — вздохнула я.

— Обедала?

Было уже за четыре, а я вспомнила лишь утренний бэйгл и печенье у Маккензи. Отвела взгляд.

— Фэллон, — низко, с угрозой произнес он.

Я посмотрела на него.

— Может, немного пропустила.

Губы Кая скривились в недовольстве.

— Поехали.

— Мне нужно в кабинет. Бумаги, отчёты…

— Потом. Сначала еда. И я хочу тебе кое-что показать.

Любопытство кольнуло.

— Что именно?

Один уголок его рта дернулся в той самой половинчатой улыбке, от которой у меня всегда подкашивались колени.

— Узнаешь, когда поешь.

— Это шантаж, — буркнула я.

Кай открыл дверь пикапа.

— Если в шантаже участвует двойной шоколадный шейк с «Орео», это уже не шантаж.

Я забралась в кабину.

— Тогда это взятка. И я готова её принять.

Он тихо рассмеялся, и от этого звука у меня побежали мурашки.

— Буду знать.

Кай закрыл дверь, обошел машину, говоря кому-то по телефону, и сел за руль.

— Сначала — The Pop. Потом — кое-что покажу.

— Шантажист, — пробормотала я.

— Взяточник, — поправил он.

— Какая разница, — вздохнула я.

Кай протянул руку и запустил пальцы мне под волосы, массируя шею.

— Голова болит настолько, что ты ворчишь.

Он попал в самую точку, и когда нащупал особенно болезненное место, я