Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год - Людмила Вовченко

профессиональной. Она знала своё тело достаточно хорошо, чтобы отличить тревогу от сигнала. Но всё равно положила ладонь на живот, словно проверяя — здесь ли он, её якорь, её смысл.

Ответом было едва ощутимое движение.

— Я здесь, — тихо сказала она. — Всё хорошо.

Встала медленно, без резких движений. Накинула тёплую шаль — ночи уже становились холоднее. Вода в кувшине была свежей; Клер, как всегда, позаботилась. Маргарита умылась, смывая остатки сна и тяжёлый запах ночи, и только после этого вышла в коридор.

Дом был не пуст — он был сосредоточен. Это чувствовалось. Как после долгого дня, когда все ещё не разошлись мыслями, но уже собрались с силами.

В псарне было тихо. Слишком тихо для человека, который знает: после родов покой — признак либо благополучия, либо беды.

Маргарита вошла осторожно.

Собака лежала, вытянувшись, уже не напряжённая. Щенки — пять тёплых комков — жались к ней, посапывали, возились, тыкаясь слепыми мордочками. Один отполз в сторону, и Маргарита машинально пододвинула его ближе, лёгким, уверенным движением.

— Вот так, — сказала она негромко.

Собака подняла голову, посмотрела на неё мутным, но спокойным взглядом и снова опустила морду.

— Молодец, — повторила Маргарита. — Все молодцы.

Агнешка появилась беззвучно, как тень.

— Живые, — сказала она вместо приветствия.

— Живые, — согласилась Маргарита.

— Значит, день будет тяжёлым, — философски заключила знахарка.

Маргарита фыркнула.

— А у нас когда было иначе?

Они вышли во двор. Утро уже вступало в свои права: серый свет, влажный воздух, запах земли. Рабочие начинали день — не суетливо, без команд, будто дом сам знал, что ему делать.

— Кобыла, — сказала Агнешка, глядя в сторону конюшни. — Сегодня или завтра.

— Я знаю, — кивнула Маргарита.

— И ты туда не полезешь.

Маргарита медленно повернула голову.

— Агнешка…

— Нет, — отрезала та. — Я знаю, кто ты и что ты умеешь. Но я также знаю, что ты беременна. И если ты полезешь к лошади, я лично свяжу тебя этой же верёвкой.

Маргарита смотрела на неё несколько секунд, потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я буду рядом. Но не внутри.

— Вот и умница, — буркнула Агнешка.

На кухне уже кипела жизнь. Клер раздавала указания так уверенно, будто всю жизнь была управляющей, а не камеристкой. Новые женщины из правого крыла резали хлеб, ставили котлы, кто-то осторожно мешал кашу, будто боялся сделать что-то не так.

— Завтрак всем, — сказала Маргарита, войдя. — И тёплое питьё. Особенно тем, кто работал ночью.

Клер кивнула, даже не задавая вопросов.

После завтрака Маргарита занялась тем, что любила больше всего — проверкой.

Она прошлась по правому крылу, заглянула в комнаты. Колетт лежала уже спокойнее, жар спал, дыхание было ровнее. Луиза сидела рядом, но уже не с тем паническим напряжением, а с усталой сосредоточенностью человека, который знает: худшее позади.

— Она спрашивала про работу, — тихо сказала Луиза, заметив Маргариту. — Я сказала, что сначала поправится.

— Правильно, — ответила Маргарита. — Работа никуда не денется.

Колетт открыла глаза и посмотрела на неё.

— Вы… вы та госпожа? — спросила она хрипло.

— Я, — кивнула Маргарита.

— Мама сказала, вы не кричите.

Маргарита улыбнулась.

— Я кричу, — честно сказала она. — Просто не всегда вслух.

Девочка слабо улыбнулась и закрыла глаза.

Дальше был плотник. Он показывал, где собирается ставить перегородку, как будет утеплять окна. Маргарита слушала, задавала вопросы, уточняла. Не вмешивалась — корректировала.

— До морозов успеем, — сказал он наконец.

— Хорошо, — кивнула она. — Но если нет — не геройствуй. Мне нужен тёплый дом, а не красивый отчёт.

Кузнец работал молча. Металл звенел глухо, уверенно. Он поднял голову, когда она подошла.

— Я подумал насчёт замков, — сказал он. — Можно сделать попроще. Надёжнее.

— Делай, — ответила Маргарита. — Надёжность важнее внешнего вида.

Он усмехнулся — коротко, с уважением.

К полудню она почувствовала усталость снова. Ту самую — глубокую, вязкую. Агнешка заметила это раньше, чем она сама.

— Сядь, — сказала она безапелляционно.

— Я…

— Сядь, — повторила знахарка.

Маргарита села.

— Ты сегодня сделала больше, чем половина здоровых людей, — продолжила Агнешка. — Хватит.

— Кобыла…

— Я сказала — хватит.

Маргарита вздохнула и подчинилась. Села в тени, закрыла глаза. И вдруг поняла, что думает не о доме, не о людях, не о родах.

В памяти всплыл запах.

Можжевельник. Лимонник.

Она поморщилась.

Нет. Не сейчас.

Она сделала глоток простого отвара — без специй, без изысков. Вернулась мыслями сюда: в дом, где рождаются щенки, выздоравливают дети и люди учатся жить вместе.

К вечеру в конюшне началось движение. Не суета — напряжение.

— Пошло, — сказала Агнешка, проходя мимо.

Маргарита поднялась, но остановилась у двери, сжав косяк.

— Я здесь, — сказала она тихо. — Если понадобится.

Агнешка посмотрела на неё внимательно, оценивающе.

— Ты уже понадобилась, — сказала она. — Просто тем, что не мешаешь.

Маргарита осталась. Сидела на скамье, слушала звуки, чувствовала, как день медленно, тяжело, но правильно укладывается на своё место.

В догм снова роды.

И в этом ритме — жизни, боли, труда и покоя — Маргарита вдруг поняла, что впервые за очень долгое время не чувствует себя чужой.

Она была на своём месте.

Глава 16

Маргарита проснулась от тишины, в которой слышно было всё.

Как в деревне после дождя: капли ещё не падали, но земля уже пахла сыростью, солома — теплом, а дом — мылом и хлебом. Она лежала несколько мгновений, прислушиваясь к собственному дыханию и к тому, как дышит её живот — не буквально, конечно, а тем особым чувством, которое появляется у беременной женщины: будто внутри есть ещё один ритм, и ты учишься уважать его так же, как свой.

Рядом с кроватью стояла чашка воды — Клер приносила её каждое утро, как знак стабильности. Маргарита выпила несколько глотков, встала медленно, без рывков, потянулась — осторожно, чтобы не потянуло поясницу. Иногда ей казалось, что в этом веке тело требует дисциплины сильнее, чем воля. Воля у неё была, а вот сил приходилось распределять, как зерно в амбаре.

Она оделась просто: тёплая рубаха, юбка, шерстяная накидка. Волосы собрала лентой — не ради красоты, ради удобства. И пошла вниз, туда, где дом уже начинал жить.

Кухня пахла кашей и дымком. На лавке сидела Колетт — уже с живыми глазами, без вчерашней мутности, закутанная в шаль. Луиза, её мать, стояла у стола, перемешивая тесто, и делала это так сосредоточенно, будто, если перестанет месить, жизнь снова покатится под откос.

— Доброе утро, госпожа, — тихо сказала Луиза.

— Доброе, — кивнула Маргарита и посмотрела на девочку. — Как горло?

— Щиплет, — честно ответила Колетт.

— Значит, живое, — сказала Маргарита. — Мёртвое не щиплет.

Колетт прыснула, потом сразу же