Бывший. Спаси нашего сына - Ева Кострова

— Ладно, — грустно ответил Алёшка, а потом добавил: — Ты только попроси врача, чтобы Ире прививку не делали, это больно очень.

— Конечно, никто её не обидит, — улыбнулся я и, взяв сына за руку, повёл в сторону хмурой Янки и довольного Захара, которые уже сидели за столиком в кафе.

— Это сын Иришки? Я правильно поняла? Моей Иришки? — зашипела девушка, стоило Алёшке уткнуться в меню. — Почему она в больнице, Тигровский? И почему ты сказал, что это твой сын?

Тяжело вздохнув, я вкратце поведал ей нашу с Ирой историю, исключая, конечно, самые кровавые детали. Яна слушала, кивала, потом бледнела, а потом больно приложила меня каблуком под столом, дважды.

— Ну ты и свин, Тигровский! Просто свинина, я бы сказала! — Янка мастерски шипела, словно вот-вот обратится в кобру и откусит мне голову. — Это ты во всём виноват. Знаешь, через что ей приходилось проходить, чтобы раз в несколько месяцев своего ребёнка уви деть? Конечно, куда тебе? Ты развлекался, прожигал жизнь, кутил напропалую, пока она в одиночку боролась за него...

— Я знаю! — веско ответил я, перебивая её тираду. — И если ты решила поучить меня жизни, то не стоит. Я не знал о сыне, но теперь всё будет иначе. Я никому не дам в обиду свою, — это слово я выделил особой, жёсткой интонацией, словно проводя конечную черту между мной и Яной, и она это поняла, сразу отведя взгляд, — женщину и нашего сына. Прости...

— Я буду очень рада, если Ира будет счастлива и защищена. Но тебе я больше не доверяю, — грозно ответила она и снова прижала мою ногу каблучком, но уже без былой ярости. — Поэтому не надейся, что я исчезну. Пока Иришка в больнице, я глаз с Алёшки не спущу.

32

Янка приходила каждый вечер, и её визиты стали своего рода ритуалом, разбавлявшим нашу мужскую компанию.

Она пахла дорогими духами и какими-то невероятными заморскими сладостями. Алёшка, хоть и был поначалу настроен воинственно, всё же простил ей моё «избиение» на парковке и с огромным удовольствием вовлекал её в свои бесконечные игры.

Она оказалась на редкость терпеливой: часами могла строить туннели для железной дороги или кормить воображаемым супом пластмассовых динозавров. Ну и, конечно, она подкупила его вкусняшками, которые приносила сыну каждый день. Поистине, путь к сердцу мужчины лежит через желудок, даже если этому мужчине всего три года.

Мне часто требовалось отлучиться по работе в позднее время. Дела в клубе и разборки с последствиями краха Миронова не ждали.

Яна отлично заменяла нам няню всё это время. В те дни, когда она укладывала Алёшку спать, утро моё начиналось одинаково: я просыпался в его компании и с очередным сюрпризом на лице или груди. То это была наклейка с супергероем прямо на лбу, то тщательно выведенные фломастером «капитанские» усы.

Я стал постоянным холстом для своего маленького художника, и мицеллярная вода, предусмотрительно оставленная Яной, стала моим самым востребованным косметическим средством.

Между нами с Яной странным образом сложились приятельские, почти родственные отношения. Никаких намёков на прошлое, никакой двусмысленности. Она вела себя так, словно действительно была верной подругой моей законной жены. Это было непривычно, но я был этому искренне рад. Я действительно намеревался жениться на Ире, а Яна ей очень дорога. Иметь такого союзника было стратегически важно.

— Андрей… — как-то утром, уютно уткнувшись мне в бок под тёплым одеялом, глухо спросил Алёшка. Его сонный голос звучал так доверчиво, что у меня перехватило дыхание. — А ты женишься на Яне?

— Нет, — ответил я честно и твёрдо. В одной из многочисленных статей про воспитание, коих я теперь поглощал в любую свободную минуту (даже в туалете или в машине), писали, что детям врать нельзя ни при каких обстоятельствах. Они чувствуют фальшь интуитивно.

— Тогда можно мне иногда называть тебя папой?

Малыш затих, ожидая ответа, и в этой тишине я слышал только биение его маленького сердца.

— Просто у меня папы никогда не было. Я мамой Иру выбрал, она самая красивая. А ты… ты добрый.

Эти слова сработали мощнее любого оружия. Я ощутил, как в груди разрастается плотный, горячий ком, перекрывая дыхание и выдавливая из глаз влажные дорожки.

Я, суровый Тигровский, которого боялись конкуренты, сейчас едва сдерживал всхлип.

— Конечно, сынок, — прошептал я, прижимая к себе хрупкое, тёплое тельце самого родного для меня человечка. — Я так рад быть твоим папой. Больше, чем ты можешь себе представить. И когда маму выпишут, мы обязательно поедем в отпуск. В самое красивое место на земле, где будем только мы втроём…

С того самого дня сын всегда звал меня папой. Каждый раз, когда это короткое слово слетало с его губ, я буквально млел, ощущая, как внутри всё переворачивается от нежности.

Иру мы между собой звали исключительно «мамой». Я хотел, чтобы к моменту её выписки это стало для Алёшки естественным, чтобы он уже сроднился с мыслью: эта прекрасная женщина, по которой он так тосковал, и есть его настоящая мама.

— Вещи я вчера купила, карта твоя пустая, но не обнищаешь. Считай, это твой долг по алиментам за все годы!

Довольная Яна влетела в машину, как яркий ураган, шурша кучей огромных пакетов из бутиков. Она звонко расцеловала Алёшку в обе щеки и, украдкой пригрозив мне кулаком, прошептала так, чтобы слышал только я:

— Только попробуй, Тигровский, испортить ей встречу с сыном. Я тебя сама в этот госпиталь уложу.

— Есть, сэр! — хмыкнул я, пытаясь скрыть за иронией мандраж, и тронулся с места в сторону больницы.

Сегодня должны были выписать Иришку, и я ужасно волновался. Мои ладони то и дело потели на руле, а в голове крутились сотни сценариев: как она посмотрит, что скажет, позволит ли прикоснуться?

Куча вопросов, бешено колотящееся сердце и радостное предвкушение встречи с единственной женщиной, которую я когда-либо по-настоящему любил... всё это смешалось внутри в горячий, колючий ком.

У закрытых, выкрашенных в угрюмый серый цвет ворот госпиталя Алёшка изрядно заскучал. Мы с Захаром и Яной развлекали его, как могли, устраивая импровизированные догонялки на пятачке перед КПП. Но вышедшую Иришку сын заметил первым. Его крик «Мама!» разрезал тишину улицы, и он со всех ног бросился в её раскрытые объятия.

Моя любимая выглядела… прозрачной.

Бледная кожа, тёмные тени под глазами, она явно похудела. Куртка висела на ней, как на вешалке. Урод Миронов, мало я ему навалял, раз она так вымотана этой борьбой за жизнь.

Для меня она всё