В постели с бандитом - Ая Кучер

Всё гудит. Приятно. Жарко. Истерзано, но сладко. Словно внутри меня ещё идёт эхо его прикосновений.

Я лежу на ковре перед камином. Тёплый свет огня отбрасывает отблески на потолок, пляшет по моим бёдрам.

Запах секса, дыма и парфюма мужчины — всё перемешано, и это странно уютно.

Каждая клетка тела будто плывёт. Я ещё не до конца здесь. Не могу подняться. И не хочу.

Мансур встаёт. В комнате почти тихо, кроме потрескивания дров.

Мужчина обнажённый, собранный, и, кажется, вовсе не затронутый всем, что только что случилось.

Его рука тянется к каминной полке, берёт пачку сигарет. Я внутренне напрягаюсь. Он уйдёт? Сейчас? Просто так?

Но мужчина возвращается. Ложится рядом. Взгляд устремлён в потолок. Сигарета зажата между пальцами. Дым вьётся, попадая мне на лицо.

— Ты знаешь, что те, кто рядом, тоже пассивно курят, — рвано выдыхаю. — Не задумывался об этом?

— Я задумывался о том, что ты слишком много болтаешь попусту, — выдыхает он в сторону. — Принимаешь мою доброту за слабость.

— Что? Нет!

— Именно так, Мили. Я пока не дошёл до того, чтобы ломать тебя. Слишком занят. А ты решила, что можно что угодно творить.

— О, да ладно тебе! Ты знал, между прочим, кого похищал! Нотации о здоровье идут вместе со мной.

Я фыркаю, поглядывая на мужчину. Пытаюсь понять: не переборщила ли я.

Мансур поворачивает голову. На его губах появляется слабая, почти невесомая улыбка.

Облегчение срывает с меня тяжесть. Я улыбаюсь в ответ. Мелко, неуверенно, но искренне. Горло щекочет смех.

— Откуда шрам?

Голос Мансура звучит лениво, но пальцы его — внимательные. Он проводит ими понизу живота, едва касаясь кожи.

Там, где тонкий бледный след нарушает гладкость.

Я вздрагиваю. Внутри всё обрывается. Сердце делает короткий рывок и замирает.

Как будто кто-то открыл ящик с чем-то личным, спрятанным глубоко.

Я чувствую, как между лопатками собирается дрожь, как всё внутри напрягается, словно пытается спрятаться.

— Операция была, — выдыхаю, переворачиваясь на живот. — Аппендикс воспалился. Пришлось удалить.

— Давно? — уточняет он.

— О, ну год назад, чуть больше. Да это пустяк.

— Что, стала настолько крутым специалистом, что сама с удалением справилась?

— Ты ведь знаешь, что я не закончила обучение.

Я поджимаю губы. Отвожу взгляд. Сердце сжимается. Это больно. Всегда было.

Не потому, что я мечтала о карьере великого хирурга. Но мне нравилось то, что я делала. Помогать, быть нужной, чувствовать, что я полезна.

Теперь этого нет. Груди щемит. Как будто мне вырезали часть чего-то важного и не вернули.

Не добили, но и жить нормально не дают.

— Так и не понял вашей херовой системы, — Мансур лениво выдыхает дым, глядя в потолок. — С этими медсёстрами в Австрии.

— О, ну… — вздыхаю. — Это сложно для тех, кто не связан с системой. Я пошла по программе, где можно было сразу работать. И учишься, и работаешь. Параллельно. Мой максимум был бы — старшая медсестра. Через годы. Через экзамены. Через много ступеней.

— Почему не на врача?

— Это дорого. Пока учишься, себя же надо как-то обеспечивать. Да и… Я пошла на медсестру не потому, что грезила медициной. А потому что программа сразу давала хорошую зарплату.

— Да? Этого ты мне раньше не говорила.

— Ну, как-то не комильфо пациенту говорить, что лечишь его только ради денег.

Мансур усмехается. Переворачивается набок, одной рукой подперев голову. Другой делает лёгкий взмах сигаретой, будто говорит: «Дальше».

В его взгляде нет того холода, что раньше. Он просто слушает. Просто рядом. И от этого становится жарко.

— Я не из обеспеченной семьи, — тихо начинаю. — Семья иммигрантов. Всё стандартно. Мать — горничная. Отец — водитель. Вечные подработки. Съёмные квартиры. Счета. Я с детства знала, что великого будущего не будет. Надо было идти работать сразу. А эта программа — шанс. Шанс зацепиться. Получить стабильность. Карьеру. Быть кем-то. Лучше, чем просто продавщицей где-нибудь в круглосуточке.

— А если бы не нужны были бабки? — спрашивает Мансур. — На кого бы тогда пошла учиться?

Я замолкаю. Ощущаю, как внутри что-то сжимается. Как будто попали в слабое место.

— Не знаю… — тяну, не поднимая взгляда. — Не знаю. Мне не давались точные науки. Я не особо рассматривала экономику или что-то…

— Ты не поняла. Если бы вообще было похуй на бабки. Перманентно. Любая профессия. Что бы выбрала?

Я вздыхаю. Сжимаюсь под его взглядом. Он не давит, но вопрос слишком личный.

И плевать, что мы только что переспали. Плевать, что я лежу перед ним обнажённой, растрёпанной.

Это — другое. Это кожа. Плоть. Это телесное.

А душа — она не такая. Она тонкая. Хрупкая. И открыть её, показать — страшно. Потому что Мансур может не просто увидеть, а разрушить. Раздавить.

— Ну… — медленно начинаю, выводя пальцем невидимые узоры на ковре. — Мне нравилось рисовать.

— Это я помню, — Мансур кивает. — Вечно с блокнотом таскалась.

— Это был скетчбук! Но да. Я всегда любила рисовать. Всегда. Только на этом карьеру не построишь. И не заработаешь особо. Поэтому…

Я дёргаю плечом неловко. Словно только что рассказала секрет, а теперь жду, что надо мной засмеются.

Хочется сменить тему, прикрыть этот разговор. Чтобы не получить неприятные слова в ответ.

Мне неловко. Очень. Но я всё равно сказала. И почему-то — это кажется важным.

— Сафия тоже любит рисовать, — бросает Мансур, прикрыв глаза. — Только есть чуйка, что ей эту карьеру выстроят легко.

— Сафия? — теряюсь. — Ох. Та девочка, которая оказалась не твоей дочерью?

— Да.

— И ты уверен в этом? Ну, что её родители…

— Её родители всё нахер взорвут, но дадут лучшее для малышки. Я думал, Варвар — пиздец какой опасный, но его кроха оказалась не хуже. Избалуют её. И это хорошо. Я бы баловал.

Он говорит это спокойно, почти бездумно. Как будто бросает слова в потолок. Но каждое его слово отзывается во мне стуком.

Что-то сжимается внутри. От того, с какой теплотой он говорит о малышке. Как будто не отпустил. Как будто всё ещё считает частью себя.

Меня это выбивает. Я смотрю на него, и всё внутри ноет. Низко. Тонко. Бесшумно. Потому что понимаю — он мог бы быть хорошим отцом.

Это удивляет. До глубины. Я никогда не думала, что Мансур может быть папой. Представляла его жестоким диктатором

Потому что в этом Мансуре — другом, тёплом, настоящем — есть то, чего я раньше не замечала. Чего не хотела видеть.

Тишина между нами растягивается, но в ней нет напряжения. Я лежу на боку, наблюдая за тем, как отражение огня играет на коже Мансура.

А внутри у