Пленная принцесса Братвы - Коул Джаггер

предупредил меня не "плакать". Он предупредил меня, что они сожрут мою задницу на базовом уровне, если я приду весь в слезах. Это единственный момент его обучения, который я решил забыть. Я плачу как маленькая сучка. Но когда я заканчиваю, я открываю коробку.

Вот тогда моя печаль превращается в гнев. Затем гнев превращается в ярость, которая обжигает так сильно, что кажется, будто я взорвусь.

В коробке находится полицейский отчет из Москвы. В нем описывается сексуальное насилие, произошедшее в туалете бара, где женщину избили и принудили.

Жертвой оказалась Маша Антонова… моя мать.

Там есть и другие документы. Ее "отпуск" по "медицинским причинам" из медицинской школы. Ее виза в США. Ее заявление на предоставление убежища. Мое свидетельство о рождении. Мне не нужно быть гением, чтобы посчитать даты в нем и в полицейском отчете и связать все точки.

Когда я это делаю, меня рвет. Меня тошнит до тех пор, пока не начинаю выплевывать желудочную кислоту и ненависть переполняет меня к мужчине, ответственному за мое зачатие.

В полицейском отчете одна фамилия, имени нет: Кузнецов. Но далее в отчете есть кружок чернилами другого цвета и записка другим почерком: наркополиция.

Друг полиции.

Мои глаза зажмуриваются. Моя ярость становится ядерной внутри меня, и я начинаю реветь. Я все еще кричу, когда приходит мой отряд, глядя на меня, как на чокнутого. Я все еще реву, когда приходят военные, чтобы оттащить меня в психушку для оценки.

Но потом я вспоминаю последний урок мистера Палмера: превратить свою ярость в меч. И это именно то, что я делаю.

Настоящее:

— Что она значит?

Я понятия не имею, который час. Я также оставил "усталость" позади давным-давно. Я больше не знаю этого слова, пока лежу здесь, рядом с ней.

Я брал ее четыре раза. Я пробовал ее сладость на своем языке еще три раза вдобавок к этому. В какой-то момент, после второго раза, Белль в шутку пробормотала, что ей нужно "наверстать упущенное".

Я поставил себе цель сделать именно это.

В последний раз я смотрел на телефон в час ночи. Но это было уже Бог знает как давно. Теперь она лежит у меня на руках, проводя кончиком пальца по татуировке на моей груди.

— Ничего.

Она ухмыляется и смотрит на меня. — Ты просто выбрал какой-то старый эскиз со стены тату-салона, да?

Я ухмыляюсь в ответ. — Ага.

Белль закатывает глаза. — Я видела "Порок на экспорт", знаешь ли. Я знаю, что это русская мафия.

Я выгибаю одну бровь, глядя на нее. Она дерзкая. И еще, мне просто не хочется лгать этой девушке. Ни о чем, на самом деле. Я знаю, что она актриса. Я знаю, что это буквально ее работа — убеждать и очаровывать людей — убеждать их доверять ей и любить ее. Но я знаю, что сейчас она настоящая.

— Да, — рычу я. — Так и есть.

Она резко смотрит на меня. — Ты действительно говоришь по-русски?

— Да, но я не практиковался в этом.

Белль моргает. Я хихикаю. — Да, но я не практиковался.

— Даже работая с русской мафией, да? — подталкивает она.

Я пожимаю плечами. — Это США.

— То есть ты просто учил его тут и там?

Я хмурюсь. Я не очень много говорю о своей матери. Но черт с ней.

— Моя мама, вообще-то. Я родился здесь, но она приехала сюда из Москвы.

— А твой папа?

Мой рот сжимается. Ее губы кривятся, когда она морщится.

— Чёрт, извини, это не моё...

— Мой отец был насильником.

В комнате становится тихо. Белль молчит и неподвижна, и я закрываю глаза. Черт, какого черта я вообще об этом упомянул. Но потом я чувствую, как ее пальцы скользят и переплетаются с моими.

— Мы не выбираем своих родителей, — тихо говорит она.

Я киваю.

— Ты, я полагаю, читал о моих?

Я пожимаю плечами. — Нет, я имею в виду... — Я опускаю взгляд и вижу, как она ухмыляется мне. — Я мог погуглить тебя раньше.

Белль криво усмехается. — Я любила свою маму и скучаю по ней каждый день. Но есть большая вероятность, что мой отец был сутенером или Джоном, или кем-то в этом роде.

— Родителей не выбирают, — ворчу я.

— Нет, — хмурится она. — Но мне правда жаль.

— Не стоит. — Я хмурюсь. Я почти решаю замять это. Но, опять же, я не могу ничего от нее скрыть. Будто я не хочу ничего от нее скрывать.

— Я убил его.

Ее глаза метнулись к моим. — Что?

— Я... — Я опускаю взгляд. — Я нехороший человек, Белль.

— Да, ты...

— Ты меня не знаешь, — тихо рычу я. — Я не знаю, плохой ли я человек, но я не хороший.

— Нико...

— Я застрелил своего отца, Белль. Преднамеренно и хладнокровно. Я скрыл, кто я такой. Я лгал, чтобы подобраться к нему поближе, просто чтобы отплатить ему за то, что он с ней сделал.

— Твоей матерью.

Я киваю. — Она была прекрасна. Она собиралась стать врачом в России, и она платила свои школьные кредиты, работая официанткой в ночном клубе. Мой отец был злым сукиным сыном, — тихо рычу я. — Я имею в виду по-настоящему злым человеком. Он напал на нее, избил ее и изнасиловал в ванной. Он отнял у нее мечты, ее улыбку, все. После этого, когда она узнала, что беременна, она бросила все и приехала в США. Он отнял у нее все.

Глаза Белль наполняются слезами, но она поворачивается, чтобы смахнуть их на наволочку. Она поворачивается обратно и скользит ближе ко мне. Она прижимается губами к моему плечу, а затем к моей груди. Затем она наполовину забирается на меня и нежно целует мою щеку.

Я улыбаюсь. — За что это было...

— Он не забрал все. Он дал ей тебя.

Я закатываю глаза. — Да, ну, а потом я вырос и стал убийцей. Не то чтобы я где-то там лечил рак или изобретал чистую энергию или что-то в этом роде.

Она улыбается. — Ты не убийца, Нико.

— Белль...

— Ты убил одного человека. И я не думаю, что кто-то станет тебя винить за убийство этого человека.

Моя грудь сжимается. Один человек. Это больше похоже на... Я действительно не знаю. Два десятка в морской пехоте, легко. Я сказал себе перестать считать до тридцати в Братве, чтобы я мог спать по ночам.

Внезапно, моя потребность быть искренним и полностью открытым с ней поднимается на поверхность. Мои челюсти сжимаются. Ей не нужно так много от меня. Ей