Пленная принцесса Братвы - Коул Джаггер

— Может быть, ты думаешь, что этот человек из Чикаго, Николай, приедет тебя спасти?

Я молчу. Вадик улыбается. — Я знаю людей, Белль. И я знаю тебя.

— Какого черта ты это делаешь.

— Я также знаю Николая. — Его улыбка опасно изгибается. — Лучше, чем ты... — усмехается он. — Ну, может быть, не так близко, как ты...

Мое лицо горит, когда я смотрю на него.

— Но я знаю о нем то, чего не знаешь ты.

— Есть ли вообще смысл в этом разговоре?

Он улыбается. — Все просто.

Он достает из кармана пиджака папку и бросает ее на стол.

— Что это?

— Это тебе. Давай, открывай.

Я настороженно смотрю на него.

— Пожалуйста. Я думаю, что, возможно, у тебя неправильное представление об этом Николае. И, возможно, это неправильное представление заставляет тебя думать, что он придет за тобой и спасет тебя. — Его глаза сужаются. — Он не придет. Открой.

Я сглатываю. Мне не хочется, но я медленно тянусь к папке.

— Знаешь ли ты, что этот Николай — преступник?

Я ухмыляюсь ему. — Это твое оружие? Серьёзно? Да, я знаю, что он с русскими...

— Так ты знаешь, что он убийца?

Сердце сжимается. Вадик улыбается.

— Да, — шиплю я. — Я знаю о его отце...

Вадик громко смеётся, выпуская дым в потолок моей гостиной. — Это? Нет. Не только. Это… как бы это сказать. — Он усмехается. — Капля в море. — Он кивает на файл в моей руке. — Пожалуйста.

Я сглатываю. Голос в голове говорит мне держать его закрытым. Но потом я все равно его открываю.

Я почти роняю его, когда кричу. Там есть фотографии — десятки, и все ужасные сцены убийств. Тела, кровь, пулевые отверстия... каждая кровавая деталь.

— Что за фигня...

— Это то, что твой парень делает лучше всего, Белль, — говорит он тонко. — Это настоящий Николай.

Я смотрю на фотографии и чувствую себя плохо.

— Нет, — тихо говорю я. — Нет, это не так.

Он пожимает плечами. — Прочитай сама.

За этими ужасными фотографиями скрываются, судя по всему, полицейские отчеты. Когда я их просматриваю, мне становится дурно.

Их тоже десятки. И почти каждый из них — мнение детектива о том, что Николай Антонов — главный подозреваемый в убийстве по каждому отчету. Есть полицейские снимки, где он стоит среди подозреваемых. Четыре отчета об аресте, все из которых были отклонены из-за отсутствия улик, отсутствия свидетелей и, черт возьми, отсутствия судьи в одном деле.

Папка выпадает из моих пальцев на стол. Вадик вздыхает.

— Оставь себе, у меня есть копии. Перечитай, когда понадобится, чтобы помнить, что этот человек не тот, за кого он себя выдавал. Он не твой герой, Белль. Он не придет тебя спасать. — Он усмехается и тушит сигарету в горшке с суккулентом на моем журнальном столике.

— Он слишком занят тем, что является одним из лучших убийц в Братве Кашенко.

Вадик встает. — О, если хочешь почитать, посмотри последнюю страницу. — Он тонко улыбается. — Там о семи мужчинах, которых Николай хладнокровно убил в тот самый день, когда ты прыгнула на его мотоцикл.

Голова кружится. Желудок сводит, а сердце уходит в пятки. Ноги слабеют, и я медленно опускаюсь на диван.

— Больше никаких задержек со съемками, Белль. Больше никакой ерунды, поняла? Он не придет за тобой. И если ты будешь тянуть еще больше или потратишь еще хоть немного моих денег, я заставлю Дэниела выложить эти фотографии. Поняла?

Я киваю.

Он усмехается, вставая.

— Я рад, что мы смогли поговорить об этом. Просто два друга-киноведа, болтают о делах!

Он все еще смеется, выходя за дверь и закрывая ее за собой. Я смотрю на папку ужасов на столе. Папка настоящего Николая — Николая-убийцы.

Я думала, что у меня есть спасение с ним — мужчиной, которому я отдала свою девственность. Но, похоже, это была всего лишь очередная красивая ложь.

Днем позже я измотана. Я только что отработала изнурительные девять часов подряд на съемках одного из этих тупых гребаных фильмов, и я на взводе. Я открываю холодильник на кухне и стону. Все, что я хочу, это мусор. Я хочу сахар. Я хочу углеводы. Я хочу алкоголь. Но все, что у меня есть, это ряды предварительно порционированных, приготовленных шеф-поваром, диетических зеленых соков.

Я стону и закрываю холодильник. Я опускаюсь на кухонный стол. Но тут как раз распахивается входная дверь в дом в Малибу. Дэниел входит с двумя девушками, которые выглядят молодыми и обдолбанными, висящими у него на руках.

— Эй, вот она! Наша звезда! — невнятно говорит Дэниел. Он тоже явно обкурился, хотя и не так, как его девчонки. Они обе поднимают глаза. Одна выглядит чуть менее сумасшедшей, чем другая. Она, кажется, трезвеет, когда сосредотачивается на том, кто я.

— О Боже! — кричит она. — О Боже, я люблю тебя!

— Ну, отлично, — бормочу я.

— Нет, я имею в виду, что я люблю тебя во всем! Я твоя большая поклонница, Белль! Ты — половина причины, по которой я приехала в Лос-Анджелес!

Я тонко улыбаюсь. — Ну, я польщена? — Мои брови хмурятся. — А в чем еще причина?

Дэниел ухмыляется и размахивает маленьким пакетиком кокаина. Девушка поворачивается и смотрит на него, словно это последний кусочек еды на земле.

О, это еще одна причина.

— Эй, — Дэниел искоса смотрит на девушек. — Почему бы вам, девушки, не подняться наверх и не начать вечеринку. Мне нужно поговорить с моей коллегой.

— Подожди, подожди, ты разве... — еще более ебанутая из двух девушек смотрит на меня. Затем она переводит взгляд на Дэниела. — А вы разве не вместе?

— Нет, черт возьми.

— Да, — говорит Дэниел в то же время. Он пожимает плечами, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. — Мы работаем над нашими отношениями. Как здоровая пара.

Я закатываю глаза.

Как и ожидалось, дерьмо с Пенелопой в Чикаго стало достоянием общественности почти мгновенно. Каждый блоггер и таблоид на земле знал о том, что мой "бойфренд" трахает свою грязную коллегу. И когда я вернулась со своего "шлюховства", как Дэниел продолжает это называть, мне пришлось исполнить именно тот танец обезьяны на публике, который я знала.

Я дала гребаную пресс-конференцию о том, как я была там, чтобы поддержать Дэниела во время его "выздоровления". Я дала интервью о том, что "стояла рядом со своим мужчиной". Мне пришлось фальшиво плакать на гребаной Опре, черт возьми. Я фальшиво плакала на Опре. Ниже этого не бывает.

И, конечно, меня за все это поносили, как я и предполагала. Меня называли бесхребетной и