Статья о любви - Елена Анохина

Паника достигла апогея. Алик действовал на чистом животном инстинкте. Он бросил телефон на диван, схватил Катю за руку и, не слушая ее воплей, потащил через всю гостиную к огромной, во всю стену, гардеробной комнате.

— Алик, что ты делаешь?! Отпусти! Я не хочу в шкаф! У меня клаустрофобия! — визжала она, цепляясь каблуками за ковер.

— Тихо! — рявкнул он, одним движением распахнув дверь и буквально втолкнув ее внутрь, в темноту, пахнущую кожей и нафталином. — Сиди и не шевелись!

— Я тебе всю одежду перегрызу! — донеслось из-за двери, но Алик уже захлопнул ее, повернул ключ и, тяжело дыша, прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности.

Он стоял так несколько секунд, пытаясь прийти в себя, а потом пулей рванул к дивану, где лежал телефон.

— Елена? Вы все еще на линии? — выдохнул он, пытаясь скрыть одышку.

Пауза затянулась. Он боялся услышать гудки.

— Да, — наконец ответил ее голос. Он был ровным, но в нем появились стальные нотки, которые Алик научился различать. — Альберт, у вас там очень... экспрессивный телевизор. С функцией личного оскорбления.

— Это... — он сглотнул ком в горле. — Помехи. Эфирные помехи. Вы знаете, в новых домах...

— Альберт, — она перебила его, и ее голос стал мягким, почти сочувственным, отчего стало еще хуже. — Вы сейчас похожи на того самого кота с вашего балкона, который попал в мусорный бак и пытается сделать вид, что так и было задумано. Перестаньте.

Он молчал. Слова застряли в горле. Из гардеробной доносились приглушенные, но вполне различимые удары по двери и ругань.

— Ладно, — вздохнула Елена. — Не буду мешать вашему... просмотру. Цезаря осмотрим без вас. Всего доброго.

— Елена, подождите! — взмолился он. — Я могу все объяснить!

Но было поздно. В трубке послышались короткие гудки. Он стоял с телефоном в руке, слушая их, как похоронный марш. Тишину нарушал только стук из гардеробной и голос Кати: — Алик! Я тут задохнусь!

Алик медленно опустился на диван, закрыл лицо руками и тихо, но очень отчетливо прошептал самому себе:

— Все. Конец. Абсолютный и бесповоротный.

Он знал, что никакие объяснения теперь не помогут. Он снова был тем самым Аликом — тем, кто прячет бывших любовниц в гардеробе и врет про телевизор. И между этим Аликом и миром Елены лежала пропасть, которую не заполнить ни книгами, ни лошадьми, ни самыми искренними намерениями.

Он сидел и слушал, как его прошлое ломится из шкафа, а будущее молча кладет трубку. И это было самым страшным приговором в его жизни.

Глава 21: Статья 129 (Клевета... на самого себя)

Воздух в ее квартире снова пах кофе и тишиной, но на сей раз тишина была иного свойства — тяжелой, наэлектризованной, словно перед грозой. Алик стоял посреди гостиной, чувствуя себя не слоном в посудной лавке, а преступником на месте преступления, готовым добровольно сдать все улики.

Он пришел без торта, без цветов, без дурацких заученных фраз из книг. Только в своей старой, привычной кожаной куртке, в которой ему было хоть и неуютно перед ней, но зато по-честному. Его руки, засунутые в карманы, были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Елена сидела в кресле, попивая чай, и смотрела на него с тем самым аналитическим спокойствием, которое сводило его с ума. Она ждала.

«Так, — пронеслось в голове у Алика. — Сказать все. Как на духу. Без прикрас. И пусть будет, что будет. Лучше смертный приговор, чем эта казнь неопределенностью».

Он вытащил руки из карманов, разжал кулаки и глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду.

— Елена Сергеевна, — начал он, и голос его прозвучал хрипло, но твердо. — Я больше не могу. Не могу эти клоунады строить, не могу притворяться тем, кем не являюсь.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, выстраивая обвинительную речь против самого себя.

— Я — бандит. Не «бизнесмен», не «решалo», не «хозяин автомойки». Я — бандит. Старый, грязный из девяностых. Я начинал с рэкета ларьков в Люберцах. Отжимал, бил, ломал. Мои первые деньги — это слезы каких-то несчастных таджиков, у которых я забирал последнее. Потом пошли покрупнее дела. Ночные клубы, контрабанда, откаты. Я не строил бизнес, я его отнимал. Не договаривался — давил. У меня нет ни одного честного рубля. Все в крови. В моей или в чужой — неважно.

Он говорил ровно, без пафоса, глядя куда-то в пространство за ее плечом, не в силах встретиться с ее взглядом.

— У меня нет образования. Я школу еле закончил. Не читал Бунина, не читал Булгакова, и «Темные аллеи» для меня — это место, где мы с Гришей когда-то скрывались от мусоров после неудачной стрелки. Я не знаю, как говорить о погоде, не знаю, какой вилкой есть рыбу. Я знаю, как сломать челюсть человеку, который тебе перечил. Знаю, как отмыть деньги через три офшора. Знаю, как заставить любого дерьмеца из мэрии плясать под мою дудку. Вот кто я. Альберт Крутов. Король грязи, павиан на помойке. Все, что вы во мне видели — букеты, кони, попытки читать — это был фарс. Жалкая попытка натянуть на свое уродливое тело чужой, красивый костюм.

Он закончил и наконец посмотрел на нее, готовый увидеть в ее глазах ужас, отвращение, ледяное презрение. Он ждал, что она встанет и укажет ему на дверь. Он заслужил это.

Елена не двигалась. Она спокойно допила свой чай, поставила чашку на стол и скрестила руки на груди.

— Я знаю, — произнесла она просто.

Алик заморгал, будто его ослепили.

— Что? — не понял он.

— Я сказала, я знаю. Всё, что вы сейчас перечислили. И про рэкет ларьков, и про контрабанду, и про челюсти. Я проверила вас после нашей первой встречи в приемной.

Алик стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Как... проверяла? — выдавил он.

— Я же юрист, Альберт, — она чуть улыбнулась. — И работаю в фирме, которая обслуживает в том числе и очень крупный, и очень сомнительный бизнес. У нас есть свои источники. Достаточно было вашего имени и номера автомобиля, чтобы к вечеру того же дня у меня на столе лежало досье на вас. Не такое убогое, как то, что вам принес ваш Гриша, а настоящее. С фотографиями, расшифровками переговоров, выписками со счетов. Я знала, кто вы, еще до того, как вы подарили мне тот ужасающий букет с блестками.

Он смотрел на нее, и земля уходила из-под его