Статья о любви - Елена Анохина

— Шеф? Аэропорт прямо, тут не надо сворачивать…

— Я сказал, СВОРАЧИВАЙ! — заорал Алик. — Налево! На МКАД!

— Куда ехать-то? — растерялся Гриша.

Алик сидел, тяжело дыша. Весь его организм, каждая клетка, требовала действия. Не бегства. Агрессии. Выплеска. Ему нужно было бить, крушить, ломать. Но бить было некого. Крушить — нечего. Ломать… себя было уже поздно.

И тогда в его голове, как спасительный якорь, возник образ. Не ее. Другой. Большой, темный, с умными глазами и строптивым нравом.

— В конюшню, — проскрипел он. — В «Аллюр». Быстро.

Гриша, окончательно сбитый с толку, но привыкший подчиняться, развернул машину и рванул в обратную сторону.

Конюшня в ночи была пустынна и безмолвна. Дежурный конюх, увидев входящего Алика с помрачневшим лицом, лишь кивнул и поспешил ретироваться. Алик прошел по центральному проходу, его шаги гулко отдавались под высокими сводами. Лошади в денниках встревоженно зафыркали, почуяв запах чужой, неукротимой ярости.

Он подошел к деннику Цезаря. Гнедой жеребец стоял, отставив одно заднее копыто, и смотрел на него свысока, будто говоря: «Опять ты? И в каком это разе?»

— Что, красавец? — сипло проговорил Алик, отпирая дверцу. — Скучал? Щас пообщаемся.

Он нашел скребницу, щетки, скребок для копыт. Весь этот арсенал, который она ему показывала с таким терпением. Он схватил скребницу и с силой, достойной зачистки броневика, провел ею по боку лошади.

Цезарь вздрогнул, фыркнул и отступил, прижимая уши.

— Стоять! — рявкнул Алик, дергая его за недоуздок. — Не рыпайся! Я тебя, блин, вычищу до блеска! До зеркального!

Он впился в работу. Это был не уход. Это был акт насилия. Насилия над грязью, над шерстью, над собственным бессилием. Он тер, скоблил, чистил, вымещая на молчаливом животном всю свою злость, обиду, боль и отчаяние. Пот струился с его лица, смешиваясь с пылью и конской шерстью. Спина ныла, руки затекали, но он не останавливался. Каждое движение было проклятием в адрес Елены, в адрес самого себя, в адрес этого несправедливого мира, где нельзя было просто взять то, что хочешь.

— На, получай! — бормотал он, с силой вычищая гриву. — Чистый? Чистый, блин, а? Теперь ты доволен? А? Я тебе всю эту дрянь выскоблю! Всю! Чтобы ни одной соринки не осталось!

Цезарь сначала сопротивлялся, нервно переступал, пытался отойти, но потом, почувствовав, что физической угрозы нет, смирился. Он стоял, тяжело вздыхая, и лишь изредка поводил ушами, слушая бессвязные рулады своего мучителя.

Час. Два. Алик не знал, сколько времени прошло. Ярость постепенно начала выдыхаться, сменяясь физической усталостью. Его движения стали медленнее, не такими резкими. Он уже не скоблил, а проводил щеткой по боку лошади, чувствуя под щетиной упругие, сильные мускулы. Запах пота, кожи и сена перестал казаться ему чужим. Он стал просто фоном. Ритмичное постукивание копыта о пол, тяжелое дыхание животного, тихий скрип балок — все это успокаивало, как монотонная медитация.

Он дошел до копыт. Взяв в руки бабку, он осторожно, как она учила, поднял ногу лошади. Цезарь доверчиво отдал ему свою тяжелую, покрытую прочным рогом ногу. Алик взял крючок и начал вычищать грязь из стрелки. Делал он это уже без злости, сосредоточенно, вкладываясь в каждое движение.

И вдруг, в этой тишине, его осенило. Он убивал. Но не старые привычки. Он убивал свою ярость. Свою гордыню. Свое желание все контролировать и брать силой. Он вымещал ее на этом бессловесном существе, а оно… прощало. Принимало. И своим молчаливым спокойствием помогало ему справиться с демонами.

Он опустил ногу лошади, выпрямился и отступил на шаг. Цезарь был чист. Блестел, как новенький. Его шкура отливала темным бархатом в свете одинокой лампочки.

Алик тяжело дышал, опираясь руками о колени. Он был измотан до предела — и физически, и морально. Но внутри было пусто и… спокойно. Ярость ушла, оставив после себя лишь горькое, кристально чистое понимание.

Он посмотрел на Цезаря. Тот повернул к нему голову и фыркнул, будто говоря: «Ну и придурок.»

— Да, — тихо сказал Алик в ответ. — Я придурок.

Он погладил лошадь по шее — уже не с яростью, а с какой-то странной, нежностью.

— Прости, брат. На тебе не надо было срываться.

Он вышел из денника, защелкнул дверцу и побрел к выходу, чувствуя себя выжатым, как лимон. Он не уехал. Не сбежал. Он просто… почистил лошадь. И в этом был какой-то дикий, идиотский, но все же смысл.

Гриша ждал его у машины, куря в стороне.

— Шеф? В аэропорт? — робко спросил он, увидев его помятое, запыленное, но странно умиротворенное лицо.

— Домой, Гриша, — тихо сказал Алик, садясь в машину. — Просто домой.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Битва была проиграна. Война — еще нет. И самым страшным и самым удивительным было то, что он, черт возьми, еще не знал, хочет ли он эту войну выиграть. Или, может быть, он наконец-то понял, что это не война, а нечто совершенно другое, для чего у него до сих пор не было названия.

Глава 23: Статья 106 (Убийство, совершенное в состоянии аффекта... влюбленности)

Ночь для Алика выдалась беспокойной и странной. Он ворочался на своем огромном, слишком мягком матрасе, в котором тонул, как в пуху. Сны были обрывистыми и тревожными: то он пытался надеть на Цезаря не седло, а свой старый малиновый пиджак, и тот не сходился на лошадиной спине; то Елена в судейской мантии заставляла его сдавать экзамен по «Мастеру и Маргарите», а у него вместо ручки в руке была скребница для копыт.

Он проснулся затемно, в пять утра, с ощущением, будто не спал вовсе. Но это была не привычная усталость от ночных «разборок» или пересчета денег. Это было нервное, лихорадочное ожидание. В голове стучала одна навязчивая мысль: «Конюшня. Шесть утра. Скребница».

Обычный его подъем сопровождался бы парой крепких слов, чашкой обжигающего эспрессо и просмотром криминальных сводок на телефоне. Сегодня же он просто лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном просыпается город. Впервые за много лет ему не надо было никому доказывать свою силу, не надо было «решать вопросы». Нужно было просто прийти и почистить лошадь. Это было одновременно пугающе и блаженно.

Он встал, не включив яркий свет, и в полумраке квартиры, пахнущей дорогим парфюмом и одиночеством, собрался. Надел простые джинсы и темную футболку — свою новую, странную униформу. На полпути к двери его взгляд зацепился за дверцу гардероба, за которой, как ему почудилось, укоризненно молчал его малиновый пиджак. Он не стал его