Статья о любви - Елена Анохина

— И... — он сглотнул ком в горле. — И что? Вы просто наблюдали за этим цирком? За тем, как я пытаюсь из шкуры вон вылезти, чтобы вам понравиться? Вам было смешно?

— Сначала — да, — честно призналась она. — Было смешно. И немного жалко. Как жалко щенка, который пытается поймать свой хвост. Потом... стало интересно. Я наблюдала, как вы, человек, который привык решать все силой и деньгами, вдруг столкнулся с проблемой, которую нельзя решить ни тем, ни другим. Вы были как инопланетянин, пытающийся освоить наши земные правила. Это был уникальный социальный эксперимент.

— Эксперимент, — с горькой усмешкой повторил он. — А я-то думал...

— Что вы влюбились? — она закончила за него. Ее взгляд стал серьезнее. — Это было видно. И это было... трогательно. В своей ужасающей, неуклюжей, абсолютно искренней манере. Вы не умели ухаживать, зато вы умели хотеть. По-настоящему. И это читалось в каждом вашем жесте, в каждой провальной попытке быть «джентльменом».

Она встала и подошла к нему. Ее серые глаза смотрели прямо на него, без насмешки, но и без жалости.

— Вы сейчас пришли ко мне и сказали правду. Ту самую, грязную и неудобную. И знаете, Альберт, этот ваш поступок — самый романтичный из всех, что вы совершили. Потому что он потребовал от вас куда больше мужества, чем покупка коня или аренда ресторана. Вы рискнули быть собой. И проиграть все.

— Я и проиграл, — хрипло сказал он. — Теперь вы меня презираете.

— Нет, — покачала головой Елена. — Теперь я вас уважаю. Потому что только очень сильный человек способен признать свое уродство. Слабые прячут его под масками. Вы свою маску сняли. Добровольно. Передо мной. Это дорогого стоит.

Она стояла так близко, что он чувствовал ее легкий цитрусовый аромат. Его сердце колотилось где-то в горле.

— Так что теперь? — прошептал он. — Куда мне идти?

— А куда вы хотите? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Я хочу... — он замялся, подбирая слова, не книжные, а свои собственные. — Я хочу быть там, где вы. Пусть даже я буду там тем самым павианом. Но... своим.

Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти нежной улыбке.

— Ну что ж, — сказала она. — Тогда для начала можете помочь мне помыть чашки. А потом, если не передумаете, мы можем попробовать посмотреть тот французский альманах еще раз. Только на этот раз — у меня дома. Без ваших друзей с Автозаводской.

Она повернулась и пошла на кухню, оставив его стоять посреди комнаты с ощущением, что земная ось только что сместилась. Он не был прощен. Он был принят. Со всем своим грязным прошлым, со своей неуклюжестью, со своей честностью. Это было страшнее и прекраснее, чем все его победы и все его поражения, вместе взятые.

Он медленно, как во сне, поплелся за ней на кухню. К мытью чашек. К новому, непредсказуемому, самому сложному и самому желанному делу в своей жизни.

Глава 22: Статья 105 (Убийство... старых привычек)

Кабинет над «Хромым конем» снова стал его склепом. Воздух, который он когда-то вдыхал с упоением, теперь казался ему трупным. Алик метался по комнате, как раненый зверь, его тяжелые шаги оглушительно грохотали по кафельному полу. В ушах стоял оглушительный звон — звон собственной глупости.

«Проверка». Это слово жгло ему мозг, как раскаленное железо. Он, Альберт Крутов, стал подопытным кроликом. Испытуемым образцом. Елена не видела в нем мужчину, она изучала его, как биолог изучает редкий, деструктивный вид бактерий. «Интересный социальный эксперимент», — сказала она, глядя на него тем ледяным, аналитическим взглядом, после того как он, дурак, признался ей в чувствах, вывалил к ногам свою изодранную в клочья душу.

Ярость была всепоглощающей. Она выжигала все остальное — и ту дурацкую надежду, что теплилась где-то глубоко, и тот стыд за свое прошлое, и нелепую нежность, что прорывалась сквозь его грубую корку. Он снова был тем, кем и должен был быть — зверем в клетке. Зверем, которого дразнили, а теперь отшвырнули палку.

«Бросить. Бросить все к чертовой матери. Свалить. На Бали, на Гоа, куда угодно. Забыть. Забыть ее серые глаза, ее улыбку, ее смех, который резал его, как нож, и одновременно был самым желанным звуком на свете».

Он схватил со стола первую попавшуюся вещь — дорогую хрустальную пепельницу — и со всей силы швырнул ее в стену. Осколки с мелодичным, издевательским звоном разлетелись по всему кабинету.

— ГРИША! — проревел он так, что, казалось, содрогнулись стекла в окнах.

Дверь распахнулась мгновенно. Гриша стоял на пороге, его лицо было маской готовности к любой команде — от «грузим автоматы» до «заказываем торт».

— Шеф? Кого найти? Кого прижать? — его голос был низким и верным, как стук отбойного молотка.

— Никого! — рявкнул Алик, тыча пальцем в грудь самому себе. — Меня! Вези меня в аэропорт! Сейчас же! Бронируй билет. Куда угодно. На край света!

Гриша заморгал, его мозговая шестеренка, привыкшая к простым алгоритмам, заскрипела.

— Шеф… а дело? Пароход с… э… духовными ценностями? Ребята?

— Нах...й дело! Нах...й пароход! Нах...й ребят! — Алик снова заходил по кабинету. — Все завтра сгорит! Все! Я уезжаю. Навсегда. Понял?

— Так точно, — кивнул Гриша, хотя в его глазах читалось полное непонимание. — Щас позвоню, куплю остров. Или виллу. В Италии.

— Да пох...й! — крикнул Алик, хватая со стула свою кожаную куртку. — Вези в аэропорт! Шереметьево! Прямо сейчас!

Он вылетел из кабинета, снося на своем пути стул. Гриша, тяжело дыша, бросился за ним. Они влетели в лифт, выехали на улицу, ввалились в Mercedes. Гриша завел мотор.

— В аэропорт, шеф? — переспросил он, все еще надеясь, что это какая-то новая, очень сложная метафора для «поехать на стрелку».

— В аэропорт! — подтвердил Алик, откинувшись на сиденье и сжав кулаки так, что побелели костяшки.

Машина тронулась. Алик смотрел в окно на мелькающие огни ночной Москвы. Этот город, который он когда-то считал своей вотчиной, теперь казался ему чужой и враждебной планетой. Планетой, на которой правит Она. И он, как последний лузер, бежит с нее, поджав хвост.

«Правильно. Сила. Деньги. Простота. Вот что работает. Все остальное — слабость. А слабых бьют».

Машина выехала на Ленинградский проспект. До аэропорта — рукой подать. Алик уже представлял, как он пройдет через контроль, как сядет в самолет, как взлетит и навсегда оставит позади этот кошмар с юристками, конями и книжками.

И вдруг он рявкнул:

— Сворачивай!

Гриша вздрогнул