Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2 - Наталья Шевцова

было уже поздно. Марта уже вкусила хлеба «примирения», и по её телу разлилось умиротворение. Спало напряжение. Разгладилась морщинка между бровями. Плечи расслабились. Дыхание стало ровнее и спокойнее. Бьющий в глаз лучик солнца перестал слепить, а скрип стульев и шум торгового зала — раздражать.

Не говоря уже о том, что свежий хлеб с хрустящей корочкой, нежное масло, тонкий ломтик ветчины и сыра — это по-настоящему вкусно.

Марта не удержалась, откусила ещё кусочек и озадаченно поинтересовалась:

— А почему бы и нет? Они же едят, — кивнула она на мужчин, значит и мы не отравимся.

Титтл и Паддл уставились на неё так, словно у неё внезапно выросла вторая голова.

— Марта! — возмущённо прошипела Титтл. — Ты что, забыла, зачем мы здесь? Мы пришли требовать справедливости, а не... не... чаёвничать с этими… покрывателями убийцы!

— Это вопрос принципа! — поддержала её Паддл, грозно размахивая поднятым кверху кулаком. — Мы не можем принимать угощение от тех, кто...

Она осеклась, заметив периферийным зрением движение…

Воспользовавшись тем, что на неё никто не смотрит, Эдит, которая ничего не ела с того самого момента, как узнала о смерти подруги, и которой всегда хотелось есть, когда она нервничала — молниеносным движением схватила ближайший к ней бутерброд и запихнула его целиком в рот! Типа, какой-такой бутерброд? Не было никакого бутерброда!

— Эдит?! И ты-ыыы?!! — взвизгнула возмущенная Паддл. — Уж от кого-кого, а от тебя я такого не ожидала!

Застуканная на «горячем» «преступница» уставилась на неё с вытаращенными от испуга глазами и раздувшимися как у хомяка щеками.

— Как ты могла?! — вторила Паддл не менее возмущенная Титтл.

Пытаясь протолкнуть огромный кусок бутерброда через горло, Эдит судорожно сглотнула. Щёки её пылали, глаза, в которых, то ли из-за того, что она явно давилась, то ли от стыда, выступили слёзы — метались от Титтл к Паддл.

— Мммфф… — промычала она.

— Эдит, всё в порядке, просто жуй, — мягко посоветовал Ройс, пододвигая к ней чашку с цветочным чаем. — И не обращай ни на кого внимания, — последнюю фразу он произнес с нажимом, укоризненно при этом глядя на Титтл и Паддл.

Скандалистки фыркнули, мол, ты нам не указ, но промолчали.

Эдит благодарно кивнула и, обхватив обеими руками чашку, тут же поднесла её к губам, сделала несколько больших глотков и только после этого смогла наконец проглотить ставший ей поперек горла, как в прямом, так и переносном смысле, бутерброд.

— Простите, — прошептала она, утирая слёзы. — Я просто... Просто, когда я нервничаю, мне всегда хочется есть. А я ничего не ела с тех пор, как... — Голос её дрогнул.

Марта протянула руку и сжала её ладонь.

— Вот! Видите, до чего вы довели бедную женщину! — тут же вскинулась Титтл, найдя новый повод для обвинений. — Она от горя и страха есть не может, а вы преступницу покрываете!

Карающий клинок резко поставил чашку на блюдце, от чего та пронзительно громко звякнула, привлекая тем самым к нему внимание.

— Уважаемая, — голос его был спокоен, но так холоден и грозен, что за столом всех без исключения пробил озноб, — позвольте напомнить вам основы имперского законодательства, — нарочито медленно перевел он взгляд на Титтл. — Например, статья 4 кодекса Клинков гласит о том, что обвинение должностного лица в укрывательстве преступников без предоставления доказательств квалифицируется как навет, который, в свою очередь, может быть квалифицирован как заведомое введение органов правоохранения в заблуждение и препятствие правосудию, — он сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе подобно топору, занесенному над головой приговоренного к смерти. Титтл побледнела, рот её приоткрылся и некрасиво исказился в немом несогласии. Пальцы, сжимавшие платок, задрожали. — А это уже, — чуть наклонившись вперёд и понизив голос, продолжил он, — преступление, караемое не тюремным заключением на срок от трёх лет, а каторжными работами — от пяти.

Эдит ахнула. Марта покачнулась, хватаясь за край стола. Титтл прямо у всех на глазах вдруг словно бы уменьшилась в размерах.

— Это я к тому, — поспешил «успокоить» их герцог, — что я бы на вашем месте прежде, чем публично обвинять представителей высших выборных должностей города, в котором вы живете и планируете, как я понимаю, жить дальше, и, тем более, — тут его голос стал совсем ледяным, — доверенное лицо Императора страны, в которой вы живете и планируете жить дальше — озаботился бы доказательствами! — на этих словах его спокойный, вопрошающий взгляд соскользнув с Титтл, прошелся сначала по Паддл, затем по Марте и Эдит, и снова вернулся к Титтл. — Ну и… — скорее оскалился, чем усмехнулся он, — у вас есть доказательства? И вы можете их предъявить?

Глава 17

Стальные глаза карающего клинка буквально пригвоздили Титтл к стулу, и под этим пронизывающим насквозь взглядом скандалистка растерялась — питавший её уверенность боевой запал угас, и на месте грозной обвинительницы осталась лишь испуганная женщина, внезапно осознавшая, с кем именно она имеет дело. Подобно выброшенной на берег рыбе она несколько раз открыла и закрыла рот.

Паддл, по которой взгляд карающего клинка скользнул лишь мимолетом, даже подпрыгнула от негодования. Как смеет этот напыщенный столичный павлин их запугивать! Ох она ему сейчас!.. Решительно взяв дело в свои руки, она бахнула кулаком по столу — чашки жалобно звякнули — и возмущённо выпалила:

— А что тут доказывать?! — презрительно фыркнув, вопросила она, вскидывая подбородок и сверля герцога воинственным взглядом. — Всё и так видно невооружённым глазом! — она воздела руки к потолку, словно призывая небеса в свидетели. — Всем нам и всему городу! — Паддл обвела присутствующих указательным пальцем, останавливаясь на каждом и ища поддержку, но натыкаясь лишь на потупленные взгляды подруг. Это только сильнее её распалило. — Вы все тут заодно! — она снова стукнула по столу, на этот раз ладонью. — Заодно с преступницей! — её лицо покраснело от праведного гнева, а голос сорвался на визг. — Чаи распиваете, — она ткнула пальцем в сторону заварничков, — бутербродами заедаете! — теперь досталось и тарелке с выпечкой. — Вместо того чтобы защищать честных, — она приложила руку к груди, — скорбящих, — промокнула сухие глаза платком для пущей убедительности, — граждан нашего города!

Его сиятельство медленно, почти лениво, повернул к ней голову — движение вышло настолько размеренным и хищным, что напомнило поворот головы большой кошки, заметившей мышь. В уголках губ мелькнула тень насмешки, а брови чуть приподнялись, выдавая, что он не просто удивлен, он восхищен подобной дерзостью. В голосе его не было и тени раздражения, лишь ледяное, отстранённое спокойствие.

— Позвольте уточнить, — он сделал паузу, неспешно поднося чашку к губам и делая маленький глоток, после чего аккуратно поставил её