Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом - Алёна Скиф

руку и повёл к огромному панорамному окну. Там, у самого стекла, была устроена небольшая, уединённая зона: два высоких кресла с мягкими сиденьями, стоящие друг напротив друга у низкого круглого столика. Их отгораживала от комнаты ажурная этажерка, заполненная книгами. На столике в простой стеклянной вазе стояли жёлтые тюльпаны.

— Это… уголок, — сказал он тихо. — Для двоих. Чтобы можно было вечером сесть, выпить чаю… или вина. Поговорить. Чтобы никто не видел и не слышал. В своём уютном уголке, глядя на засыпающий город.

Я смотрела на тюльпаны, на отражение городских огней в огромном окне, на этот невероятный, тёплый, живой мир, который он создал из ледяной пустоты. Слёзы подступили к горлу — не от горя, а от чего-то щемящего и огромного, что не вмещалось в груди.

— Ты… ты это всё для… — я не могла договорить.

— Для вас, — он закончил за меня, его пальцы мягко сжали мою руку. — Чтобы вам не было страшно. Чтобы было куда ставить кривые детские рисунки и класть камешки с дырочками. Чтобы на кухне можно было печь печенье, а на диване — всем вместе валяться. Чтобы это было… настоящим домом.

Он говорил эти простые, такие важные слова, и каждый из них отзывался во мне тихим, чистым звоном. Я видела его уставшее лицо, его взволнованные глаза, и понимала: он не просто исполнил пункт контракта. Он вложил в это душу. Свою одинокую, не привыкшую к такому, но отчаянно захотевшую тепла душу.

— Я не верю, — выдохнула я, и слёзы наконец потекли по щекам. — Не верю, что это возможно.

— А я не верил, что можно захотеть этого, — признался он, стирая большим пальцем слезу с моей щеки. Его прикосновение было тёплым и бережным. — Пока не встретил русалку, выброшенную на берег с двумя детьми, сумкой с инструментами и взглядом, который не боится сказать правду.

Он стоял так близко ко мне. Его лицо было рядом и я видела каждую морщинку, каждую искру в его глазах.

От него приятно пахло не парфюмом, а просто чистотой. Теплом его кожи и тем самым деревом от нового стола. И я больше не могла сдерживаться. Я поднялась на цыпочки и сама прикоснулась губами к его щеке. Легко, почти невесомо.

— Спасибо, — прошептала я ему в ухо. — Это самый безумный и самый лучший подарок на свете.

Он замер на секунду, потом его руки обняли меня, прижали к себе. Крепко, надёжно, как тогда в кабинете. Я уткнулась лицом в его толстовку, вбирая этот новый, безопасный запах.

— Это не подарок, Оленька, — он тихо сказал, его губы коснулись моих волос. — Это приглашение. Вступить в должность главного куратора. На постоянной основе.

Мы стояли так, среди этого нового, ещё пахнущего свежестью мира, который он построил для нас. А потом он медленно отстранился, посмотрел мне в глаза — полные слёз, удивления и какой-то новой, робкой нежности — наклонился. И поцеловал…

Его губы коснулись моих, и я почувствовала, как внутри меня вспыхнули сотни бабочек и зажглись тысячи огоньков.

Когда мы наконец разъединились, чтобы ехать обратно, я оглядела квартиру в последний раз. Это уже не был лофт. Это была территория большой, шумной, счастливой жизни, которая вот-вот должна была здесь начаться. И я, наконец, поверила, что это возможно.

Глава 30. Мы едем в новый дом! Ула!

Переезд, даже временный, даже с минимумом вещей, оказался чем-то средним между цунами, цирком шапито и краш-тестом на прочность нервной системы. Началось всё относительно мирно.

Ярослав прислал за нами свой внушительный внедорожник и грузчика Витю. Витя, ухмыляясь как счастливый сообщник, закидывал в багажник сумки, коробки с игрушками и священный пакет с мамиными кастрюлями, которые она «ни за какие коврижки тут не оставит, они еще бабушке моей служили!».

— Мы едем в новый дом! Ула! — торжественно провозгласила Катя, держа в одной руке Лабубу, а в другой — коробку с фломастерами, как скипетр и державу.

Первые пятнадцать минут в лофте царила благоговейная, почти музейная тишина. Дети замерли на пороге, впечатлённые масштабами, как туристы в соборе Святого Петра.

Мама осторожно ступила на тёплый ламинат, и её лицо выразило целую гамму чувств: от «Батюшки-светы!» до «И чем это мыть-то будем?».

Ярослав встретил нас у лифта. Он старался изо всех сил выглядеть спокойным, радушным хозяином, но по его напряжённой, чуть оскаленной улыбке и тому, как он сжал одну руку в кулак, а второй методично мял фалангу указательного пальца, я поняла — внутренне он уже бежит стометровку с препятствиями.

— Ну, проходите, располагайтесь, — сказал он, широко разводя руками в гостеприимном жесте. — Это теперь и ваш дом тоже. Полная свобода действий.

Эти слова прозвучали как стартовый выстрел.

Тишину нарушил Сережа.

Увидев огромный, пёстрый, мягче облака ковёр, он издал победный клич исследователя, открывшего новый континент, и рванул к нему с такой скоростью, что, кажется, оставил за собой полосу трения. Через секунду он уже с упоением катался по ворсу, смеясь и оставляя на нём художественные разводы из слюней и печенья, которое успел стащить по пути.

— Сере-е-жа! Ковёр же новый, дорогой! — взвизгнула я, но мой голос потонул в его восторженном угуканье. Было поздно. Первая жертва пала.

Катя, осмелев, как пират, высадившийся на берег, бросилась к мольберту. Через две минуты она с сосредоточенным видом Микеланджело уже разрисовывала не только прикреплённый лист, но и сам деревянный поддон. Потом её взгляд упал на вигвам.

— Это моя клепость! — заявила она, не оставляя пространства для дискуссий, и, не утруждая себя снятием обуви, совершила восхождение внутрь, прихватив ящик с карандашами. Оттуда немедленно послышался звук, от которого у меня похолодела спина — наждачная бумага по шелку. Она явно создавала настенную роспись в стиле «пещерный модерн».

Ярослав стоял, как генерал, наблюдающий, как противник прорывает все линии обороны. Его лицо было маской стоицизма, но в глазах мелькала чистая, животная паника. Казалось, он мысленно пересчитывал стоимость каждого нового «арт-объекта», появляющегося в реальном времени.

— Олечка, золотце, а соль-то куда пристраивать будем? — оглушительно прозвучал голос мамы с кухни. Она, как сапёр на минном поле, уже открывала все шкафы. — И половник… Куда этот половник? А, ящик. Ой, мать честная, да он же в пол-аршина глубиной! Тут надо всё на передний план перекладывать, а то сгорбишься, как старая клюшка!

Началась Великая Перестановка Посуды. Звон крышек, грохот кастрюль и мамино ворчание слились в симфонию домашнего захвата.

И тут случилось то, что позже войдёт в семейную хронику как «Инцидент с фикусом». Сережа,