Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

Я засмеялась. Тихо, в его волосы (я стояла за его спиной, наклонившись, и его волосы — тёмно-синие, пахнущие грозой — щекотали мне нос).

— Ты снова пишешь.

— Да.

— Зачем? Я уже — здесь.

Он повернул голову. Посмотрел на меня. Снизу вверх, из-за плеча, с пером в руке и золотыми чернилами на пальцах.

— Потому что раньше — я писал о тебе, которой нет. О мечте. О тени. О надежде. А теперь — ты есть. И ты — лучше, чем всё, что я представлял. И я хочу записать. Каждый день. Каждую минуту. Каждую мелочь. Как ты кусаешь губу, когда читаешь. Как трёшь нос, когда думаешь. Как пахнет твоя кожа утром, когда солнце только встало. Как ты смеёшься — тихо, в кулак, как будто стесняешься своего смеха.

Он замолчал. Посмотрел на бумагу. Потом — на меня.

— Мне не хватило тысячи шестьсот лет, чтобы написать о тебе всё. Потому что тебя — не было. Теперь — ты есть. И мне не хватит ещё тысячи шестьсот. Потому что ты — бесконечная.

Я не заплакала. Нет. Уже научилась не плакать. Или — научилась плакать так, чтобы слёзы не мешали улыбке.

Я села рядом. Взяла второе перо. Макнула в его чернильницу.

И написала — на полях его дневника, мелким, кривым, библиотечным почерком:

«Он пишет обо мне. А я — о нём. Ему тысяча шестьсот лет, и он не умеет завязывать шнурки, и его уши розовеют, когда он смущается, и он мурчит во сне. Мурчит! Как кот! Только громче. Намного громче. Стены вибрируют. Соседи жалуются. А я — засыпаю. Потому что его мурчание — моя колыбельная. Моя песня. Моё «ты пришла».»

Он прочитал. Посмотрел на меня. Его уши стали розовыми.

— Я не мурчу.

— Мурчишь.

— Нет.

— Стены вибрируют, Вейрен.

Пауза. Длинная.

— Может быть... немного, — признал он. И его улыбка — полная, обеими сторонами, со складочками — была такой, что я решила: пусть стены вибрируют. Пусть соседи жалуются. Пусть мир качается.

Мы — здесь. Вместе. И это — достаточно.

Нет. Больше, чем достаточно.

Это — всё.

Глава 26. Сны дракона (те, которые он видит теперь)

Вейрен видел сны. Не серые, каменные, тысячелетние сны, в которых реальность рассыпалась на пиксели и собиралась обратно в калейдоскоп бессмыслицы. Живые. Яркие. Такие яркие, что он просыпался, как от удара, и сидел в темноте, тяжело дыша, и его чешуя — та, что проступала на коже в моменты стресса — мерцала по всему телу, превращая его в созвездие.

Я просыпалась вместе с ним. Каждый раз. Связь аэль не различала день и ночь — когда ему было плохо, мне тоже было плохо. Не больно. Тревожно. Как будто кто-то тянул за нитку, привязанную к рёбрам, и нитка вибрировала, и вибрация поднималась по позвоночнику и разливалась по затылку.

— Что снилось? — спрашивала я. Тихо. Не включая свет. В темноте его глаза светились — два серебристых маяка в чёрной комнате.

Он не всегда отвечал. Иногда — молчал, и молчание было таким густым, что казалось, можно потрогать. Иногда — говорил. Обрывками. Осколками.

— Алтейр. Мне снился Алтейр. Мы летели... над островами. Он смеялся. Он всегда смеялся. Громко, неприлично громко, для Тихих Сумерек — позорно громко. А потом — я просыпался, и его нет. Нигде. Тысячу лет как нет.

Алтейр. Его брат. Старший. Тот, кто нашёл аэль рано и жил счастливо. Тот, кто говорил «ты странный, Вейрен» и приносил ему книги.

Генеалогическая книга сообщила: «Алтейр Тиэль. Умер в шестьсот двадцатом году четвёртой эпохи. Причина: естественная. Пережил аэль на сорок два года.»

Пережил аэль на сорок два года. Его жена умерла раньше. Он — жил ещё сорок два года. Один. Без неё. И — умер.

Когда Вейрен прочитал это, он не сказал ни слова. Встал из-за стола. Вышел из библиотеки. Ушёл на северный обрыв — туда, где академия заканчивалась и начиналось небо. Стоял там три часа. Я стояла рядом. Молча. Держа его руку.

Потому что некоторые потери — не лечатся словами. Не лечатся ничем. Их можно только — пережить. И лучше — не в одиночку.

Другие сны были — о его матери. Серенис. Он рассказывал — редко, скупо, как будто каждое слово стоило ему усилия. Она была строгой. Нежной. Противоречивой — как все матери. Она не одобряла его одержимость ожиданием. Но — вязала ему шарфы. Каждую зиму. Драконий шарф — огромный, длинный, из шерсти горных коз, мягкий, тёплый. Вейрен хранил их все — в пещере, в сундуке. Тридцать семь шарфов. Каждый — с её руками, с её теплом, с её запахом.

Тридцать семь зим вместе. А потом — она ушла. Тоже. В серый сон — свой, последний. Драконицы, потерявшие партнёра, иногда выбирали сон вместо жизни. Его отец умер раньше (война, та самая, Четырёх Крыльев). Серенис не хотела оставаться.

Вейрен остался один.

А потом — заснул сам.

Иногда мне снились его сны. Связь аэль — мост, мост в обе стороны. Его сны — просачивались ко мне. Обрывками, ощущениями, цветовыми пятнами. Я видела — его глазами — остров, каким он был тысячу лет назад. Живой, шумный, полный драконов. Чешуя мерцала в закатном свете. Крылья хлопали. Голоса — низкие, гортанные — звучали, как песня, как река.

И потом — тишина. Пустота. Остров — мёртвый, тихий. Он — один. Стоит на краю, смотрит вниз, и Разлом смотрит вверх, и между ними — тысяча лет.

Я просыпалась от этих снов — мокрая от слёз. И не всегда понимала, чьи это слёзы — мои или его.

Но были и другие сны. Хорошие. Те, после которых он просыпался с улыбкой — с той самой, кривой, краем рта, которая за эти два месяца стала полнее, шире, увереннее.

— Мне снилось, — говорил он однажды утром, сидя на кровати, с волосами, торчащими во все стороны, как у сумасшедшего учёного. — Мне снилось, что мы летим. Ты и я. Над островами. И ты — смеёшься. Громко. Как Алтейр. И я — тоже смеюсь. И все острова — слышат. И удивляются. Потому что дракон Тихих Сумерек — смеётся. Такого не бывало.

— Бывало, — сказала я. — Теперь — бывает.

Он посмотрел на меня. Серьёзно. Внимательно. Как будто запоминал — вот это мгновение, вот этот свет, вот эту мою