Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

— Вейрен! — крикнула я из-под козырька. — Ты промокнешь!

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Капли стекали по ресницам. В его зрачках — отражался дождь.

— Я не чувствовал дождя тысячу лет, — сказал он. Тихо. Но я услышала — через шум воды, через ветер, через всё. — Тысячу лет.

И я вышла из-под козырька.

Потому что — ну. Потому что он стоял под дождём с таким лицом, как будто дождь — это подарок. Как будто каждая капля — чудо. Как будто вода, падающая с неба, — самая прекрасная вещь на свете.

И может, так оно и было. Для того, кто тысячу лет был камнем.

Мы стояли под дождём. Промокли до нитки. До костей. До рёбер (тех самых, на которых горело имя). Вода была холодной, ветер — резким, козий плащ (да, я всё ещё его носила, и нет, я не собиралась отдавать) — тяжёлым от воды. И мне было — прекрасно.

Потому что он — смеялся. Впервые — громко. Не тихо, не сдержанно, не по-сумеречному. Громко. Как Алтейр. Как человек, который забыл, что драконы его клана не смеются громко. Запрокинув голову. Показывая зубы — острые, длинные, чуть-чуть нечеловеческие. Смех шёл из живота, из рёбер, из того места, где имя, и вибрировал в воздухе, и стёкла ближайшего окна — дрожали.

Студенты, проходившие мимо, останавливались и смотрели. Некоторые — улыбались. Некоторые — присоединялись (полукровки, которые тоже любили дождь, — прыгали по лужам, как дети). Мастер Рувен, выглянувший из окна библиотеки, покачал головой и закрыл ставни.

А потом — Вейрен сделал нечто.

Он повернулся ко мне. Поднял руки. И — вода вокруг нас остановилась.

Не прекратился дождь. Нет. Дождь шёл — вокруг, со всех сторон, стеной, потоком. Но — не на нас. Капли замерли в воздухе — на расстоянии вытянутой руки. Зависли. Как если бы мы стояли внутри невидимого пузыря, и дождь обтекал его, и мы были — сухие. Посреди потопа. Сухие и тёплые.

Его магия. Та самая, «выходящая за рамки известных параметров». Он создал щит — крошечный, локальный, идеальный. Не от врагов. От дождя. Для меня. Чтобы я не мерзла.

— Ты только что... — начала я.

— Ты дрожала, — сказал он. Просто. Как объяснение. Как будто создание магического щита посреди ливня — самая естественная вещь на свете, когда кто-то, кого ты любишь, дрожит от холода.

Капли висели вокруг нас — неподвижные, сверкающие, как хрустальные бусины. Дождь стучал по невидимому куполу и стекал по бокам, и внутри было тихо, и тепло, и его глаза светились в полумраке, и я стояла мокрая, замёрзшая, с прилипшими к лицу волосами, и думала: вот так выглядит любовь дракона.

Не красивые слова. Не романтические жесты. Щит от дождя. Потому что ты дрожишь.

Потом мы пошли домой. Он снял щит — дождь обрушился на нас снова, и мы бежали по коридорам, мокрые, хохочущие, оставляя за собой лужи. Студенты отпрыгивали. Профессор Таэрин прижался к стене и что-то пробормотал про «варварство» и «несовместимость с академическими стандартами». Мастер Рувен, встретив нас у входа в библиотечное крыло, молча протянул два полотенца и сказал:

— Книги не мочить.

Мы не мочили.

Мы сели на пол в нашей комнате, завернувшись в полотенца, мокрые и счастливые, и я заваривала чай (он научил меня — его способ, драконий, когда ты греешь воду не огнём, а магией, и она закипает мгновенно и пахнет по-другому), и он сидел, привалившись к стене, с мокрыми волосами и блестящими глазами, и говорил:

— Спасибо.

— За что?

— За дождь.

Я засмеялась.

— Я не вызывала дождь.

— Нет. Но ты вышла под него. Ко мне. — Пауза. — Никто никогда не выходил ко мне под дождь.

Я перестала смеяться.

Потому что — тысячу шестьсот лет. Тысячу шестьсот лет он стоял под дождями один. И никто не выходил. Никто не стоял рядом. Никто не мок вместе с ним. Никто не бежал по коридорам, хохоча, оставляя лужи.

А теперь — я.

И мне хотелось — выйти под каждый дождь. Каждый. До конца жизни. С ним.

Чай остыл. Мы не заметили.

Глава 29. Вещи, которые он говорит (и вещи, которые не говорит)

Вейрен стал говорить больше. Не много — больше. Для Тихих Сумерек «больше» означало — два-три предложения вместо одного. Для меня это был прогресс, сравнимый с тем, как если бы камень начал петь.

Он говорил мне вещи — странные, нежные, абсурдные, невозможные. Говорил их тихо, между делом, как будто речь шла о погоде. Без контекста. Без предисловий. Просто — говорил. И я — ловила. Каждое слово. Как бабочку. Как снежинку. Как каплю дождя.

Однажды утром, когда я причёсывалась (пытаясь — безуспешно — справиться с тем, что творили ночные подушки с моими волосами), он сидел за столом и смотрел. Как обычно. Своим тяжёлым, тёплым, невозможным взглядом.

— Твои волосы, — сказал он.

— Что с ними? — Я готовилась к худшему. Они были — ужасными. Спутанные, торчащие, похожие на взбесившийся кустарник.

— Они похожи на облака. Когда ты спишь — они разлетаются. Как облака в шторм. И я... — Он замолчал. Опустил глаза. Уши порозовели. — Я иногда трогаю их. Ночью. Когда ты спишь. Одну прядь. Аккуратно. Чтобы не разбудить.

Я замерла с расчёской в руке.

Он трогал мои волосы. По ночам. Пока я спала.

Не знаю, почему меня это тронуло больше, чем всё остальное — больше, чем дневник, больше, чем дом, больше, чем тысяча лет ожидания. Может, потому что всё остальное — было великим. Эпическим. Книжным. А это — было маленьким. Крошечным. Обычным. Человек трогает волосы спящей женщины. Одну прядь. Аккуратно. Чтобы не разбудить.

И этот маленький, крошечный, обычный жест — весил больше, чем тысяча лет.

В другой раз — на прогулке, когда мы шли по тропинке вдоль оранжерей (запах влажной земли, магических удобрений и чего-то цветущего — острого, пряного, вырывающегося из-за стеклянных стен) — он остановился. Взял меня за руку. Поднёс к лицу. И — понюхал.

— Чернила, — сказал он. — Ты пахнешь чернилами. Здесь, — он тронул кончик моего указательного пальца, где пятно, въевшееся, вечное, как татуировка. — Всегда. Каждый день. Я знаю этот запах лучше, чем запах собственной чешуи.

Он отпустил мою руку. И пошёл дальше. Как ни в чём не бывало. Как будто не сказал только что вещь, от которой у меня подогнулись колени и перехватило дыхание.

Он делал это — постоянно. Бросал слова. Как камешки в