Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

«Твой смех. Он не похож ни на один звук, который я слышал за тысячу шестьсот лет. Я коллекционирую его. Каждый оттенок. Тихий — когда ты в кулак. Громкий — когда забываешь стесняться. Хриплый — утром, когда ещё сонная. У меня их уже четырнадцать. Разных. Я считаю.»

Четырнадцать оттенков моего смеха. Он считал.

«Ты кусаешь губу, когда думаешь. Всегда — нижнюю. Всегда — левую сторону. Я заметил на третий день. С тех пор — не могу не замечать. Каждый раз — хочу сказать: не кусай. Но не говорю. Потому что если скажу — ты перестанешь. А я не хочу, чтобы ты перестала. Мне нравится.»

Ему нравилось, как я кусаю губу.

Тысячелетний дракон. Считающий оттенки моего смеха. И нюхающий чернила на моём пальце.

Но были вещи, которые он не говорил.

Он не говорил «я люблю тебя». Ни разу. За три месяца. Ни одного раза. Он показывал — каждый день, каждую минуту, каждым жестом, каждым взглядом, каждой кружкой мятного чая на моём столе. Но — не говорил.

Я не спрашивала. Не просила. Не намекала. Потому что — знала. Знала через связь, через рёбра, через тепло, которое шло от его руки, когда он держал мою. Он — любил. Так, как любят драконы. Не словами. Действием. Присутствием. Тысячей маленьких вещей, из которых складывается одна огромная.

Но иногда — ночью, когда он спал, а я лежала рядом и слушала его мурчание (да, он мурчал, и нет, он не признавал этого) — мне хотелось услышать. Слово. То самое. Три буквы.

Не потому что сомневалась. Потому что — слова имеют значение. Слова — не просто звуки. Слова — мосты. Каменные, прочные, настоящие. Связь аэль — мост ощущений. Слово «люблю» — мост смыслов. Разные мосты. Оба нужны.

Он скажет. Когда-нибудь. Когда его голос перестанет бояться этого слова. Когда тысяча шестьсот лет тишины отпустит его горло.

А пока — он считал мои смешки. И трогал мои волосы. И нюхал мои чернила.

И мне — хватало. Почти.

Глава 30. Четверг (снова четверг, потому что четверги — такие)

Четверг. Помните? Я просила запомнить. Потому что всё началось в четверг — и всё главное, оказывается, происходит по четвергам.

Этот четверг начался обычно. Утро. Чай на столе (мятный, с мёдом, идеальный). Работа. Каталог. Пергаменты. Сектор Д-17 — тот самый, где я нашла книгу. Теперь я работала там спокойно, без мурашек и замирания сердца. Полка, за которой лежала книга, была пуста — книга жила на нашей полке, в нашей комнате, и каждый вечер я клала на неё руку, и обложка была тёплой, и пульсировала, и в этом не было больше тайны — только нежность. Привычная. Домашняя.

Мастер Рувен отпустил меня раньше — «иди, у тебя круги под глазами, ты опять не спала, я не хочу знать почему» (он хотел знать почему; он всегда хотел знать; но был достаточно деликатен, чтобы не спрашивать). Я не спала, потому что Вейрен полночи рассказывал мне о структуре магических потоков третьей эпохи. Не потому что я просила. Потому что ему было интересно, а когда ему интересно — он забывает, что люди спят. И его голос — низкий, тихий, гортанный — был настолько убаюкивающим, что я заснула посреди объяснения, а он — не заметил и говорил ещё полтора часа. Спящей мне.

(Я знала, потому что Тармен слышал через стену. И рассказал. С выражением лица, которое балансировало между сочувствием и весельем.)

Итак. Четверг. Ранний вечер. Я шла по коридору к нашей комнате — уставшая, с затёкшей шеей, с пятном чернил на щеке (новое место — раньше было на пальце, теперь добралось до щеки, эволюция чернильных пятен). Свернула за угол.

И увидела.

Вейрен стоял у нашей двери. (Перед дверью. Не в двери, не через дверь — перед ней. Прогресс!) В руках у него было — что-то. Что-то маленькое, завёрнутое в ткань. Тёмно-синюю, с серебристым отливом. Ту самую ткань, из которой мама сшила ему рубашки.

Он увидел меня. И — замер. Его лицо стало таким, каким бывает, когда человек (или дракон) репетировал речь три часа и вдруг забыл все слова разом.

— Лиара, — сказал он. И замолчал. И стоял. И молчал.

— Вейрен?

Он протянул свёрток. Руки дрожали. Не от слабости — от волнения. Тысячелетний дракон. Руки дрожат.

Я взяла. Развернула.

Внутри — книга. Маленькая, тонкая, в переплёте из... я посмотрела ближе. Из чешуи. Его чешуи. Тёмно-синей, с серебристыми прожилками. Свежей. Снятой недавно — я видела, как он потирал левое предплечье последние дни, как будто болело.

Он снял с себя чешуйки. Для новой книги. Для меня.

Обложка была тёплой. Пульсировала. Как та, первая, — но иначе. Мягче. Увереннее. Как будто первая книга говорила: «Ты придёшь?» А эта говорила: «Ты здесь.»

Я открыла.

Первая страница. Его почерк — тёмно-золотой, с наклоном влево. Но не дневниковый. Не отчаянный. Не одинокий. Спокойный. Уверенный. Живой.

«Эта книга — не дневник. Первая книга была дневником. Дневником ожидания. Дневником тьмы, в которую я кричал твоё имя, не зная его, и слушал эхо, которого не было.

Эта книга — другая. Эта книга — для нас. Для того, что мы — вместе. Для утреннего чая. Для дождя. Для твоего смеха (четырнадцать оттенков, я по-прежнему считаю). Для чернил на твоём пальце. Для облаков в твоих волосах.

Первая книга имела пустые страницы, потому что я ждал, когда ты их заполнишь.

Эта книга тоже имеет пустые страницы. Но не потому что я жду. А потому что мы будем заполнять их вместе. Каждый день. Каждый четверг. Каждое утро. Каждую ночь.

Я не умею в слова. Ты знаешь. Мы — молчуны. Но есть одно слово, которое я тренировался произносить шестьсот лет, стоя на балконе, разговаривая с пустотой. Одно слово, которое я боялся сказать вслух, потому что думал — если скажу, а тебя нет, оно разобьётся. Как стекло. Как лёд. Как сердце.

Но ты — есть. И ты — здесь. И слово — не разобьётся. Потому что ты его поймаешь.»

Я подняла глаза от книги. Посмотрела на него. На его лицо — серьёзное, напряжённое, с розовыми ушами и серебристыми глазами, в которых стояли золотые слёзы. На его руки — прижатые к бокам, сжатые в кулаки. На его грудь,