Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

Впервые за всю нашу совместную жизнь.

Я засмеялась. (Семнадцатый оттенок. Новый. Горький, смешной, нежный.)

— Ты врёшь, — сказала я.

Он моргнул.

— Нет.

— Врёшь. Я чувствую.

Пауза. Его уши порозовели. Медленно. До кончиков.

— Немного, — признал он.

— Суп ужасный.

— Суп... требует доработки.

— Суп — преступление против кулинарии.

— Суп, — сказал он, — приготовлен тобой. Для меня. И это делает его лучшим супом, который я ел за тысячу шестьсот лет.

— За тысячу шестьсот лет ты не ел никакого супа.

— Именно, — сказал он. С достоинством дракона, выигрывающего аргумент техничностью.

Я бросила в него полотенцем. Он поймал. (Рефлексы дракона — быстрые. Очень быстрые.) И улыбнулся. И я улыбнулась. И суп стоял на столе, несъедобный и прекрасный.

Мама прислала рецепты. Восемнадцать рецептов, написанных от руки, аккуратным маминым почерком, с пометками: «много лука», «мешай по часовой стрелке», «не пересоли, ты всегда пересаливаешь».

Я готовила по маминым рецептам. Становилось — лучше. Не хорошо — лучше. Вейрен ел всё. Без вранья (почти). С выражением лица, которое говорило: «Мне тысяча шестьсот лет, я пережил эпохи и серый сон, — я переживу и твою стряпню.»

Мы жили. Просто — жили. Вставали с рассветом. Завтракали (каша, ягоды, чай). Работали — он над островом (починка, восстановление, укрепление), я — над его библиотекой (каталогизация, реставрация, перевод). Обедали. Гуляли. Сидели у водопада. Смотрели на рыбок. Ужинали (мой суп становился всё менее криминальным). Сидели на крыльце. Смотрели на закат. Ложились спать — рядом, на кровати (он научился; кровать пришлось расширить; Тармен привёз вторую и мы сколотили одну большую, — нет, Вейрен сколотил, я подавала гвозди, — и она скрипела, и была кривой, и была — идеальной).

Жили.

Без подвигов, без эпоса, без трагедий. С кашей, и ягодами, и кривыми гвоздями, и скрипучим полом. С его мурчанием по ночам (он по-прежнему не признавал, но стены по-прежнему вибрировали). С моим чаем по утрам. С его записями в нашей книге. С моими — тоже.

Жили — как жили.

И это было — прекрасно.

Глава 34. Библиотека в скале (или как я нашла своё место в мире)

Его библиотека была — хаосом. Прекрасным, грандиозным, невыносимым хаосом, от которого любой библиотекарь пришёл бы в ужас, а потом — в восторг. Десятки тысяч книг, разбросанных по трём залам, без системы, без каталога, без порядка. Книги стояли, лежали, висели, падали, забивались в щели, прятались за кристаллами. Некоторые были обёрнуты в ткань. Некоторые — перевязаны верёвкой. Некоторые — заложены чешуйками (его, Вейрена, — маленькие, тёмно-синие пластинки, которые он использовал как закладки, и это было одновременно трогательно и расточительно).

Я стояла посреди первого зала и крутилась. Как маяк. Как радар. Мои глаза — профессиональные, натренированные пятью годами в архивном крыле — сканировали полки, ниши, сундуки. И мой мозг — библиотечный, систематический, одержимый порядком — выл.

— Здесь нет каталога, — сказала я. Тоном, которым врачи сообщают диагноз.

Вейрен стоял рядом. С виноватым видом.

— У меня была... система.

— Какая?

— Я помнил. Каждую книгу. Где стоит. Что внутри. На каком языке.

— Ты помнил. Десятки тысяч.

— Я — дракон. У нас — хорошая память.

— У тебя хорошая память. У книг — нет. Если кто-то другой захочет найти книгу...

— Кто? — Он посмотрел вокруг. Три зала. Пустые. Кроме нас.

— Я.

Он замер. Открыл рот. Закрыл.

— Ты, — повторил он. Как будто пробуя идею на вкус. Лиара — в его библиотеке. Лиара — работающая с его книгами. Лиара — каталогизирующая, сортирующая, переводящая. Делающая то, что он не мог (или не хотел, или не умел — потому что драконы не умеют в каталоги; драконы помнят).

— Мне нужны: карточки, чернила, полки (нормальные, горизонтальные, а не эти — криво вырезанные в камне ниши), и — время. Много времени.

— Время, — сказал он. И улыбнулся. — Время у нас есть.

Я начала работу на следующий день. И — не остановилась.

Каталогизация библиотеки Вейрена стала моей жизнью. Моей целью. Моим — нет, не буду говорить «призванием», слишком громко; скажу — делом. Моим делом. Тем, ради чего я, оказывается, пять лет училась в архивном крыле. Не ради академической карьеры. Не ради степеней и публикаций. Ради — этого. Ради трёх подземных залов, набитых сокровищами, которые ждали, когда кто-то придёт и наведёт порядок.

Первый зал — история. Я начала с него. Каждую книгу — в руки. Осмотреть. Определить эпоху. Язык. Автора (если есть). Состояние. Потребность в реставрации. Записать на карточку. Поставить на полку (я попросила Вейрена вырезать новые полки — ровные, горизонтальные, с бортиками; он вырезал когтями, в драконьей форме, за одно утро; когти оставили борозды на камне, параллельные, ровные, как строчки в тетради).

Некоторые книги были — уникальными. Не просто редкими — единственными в своём роде. Хроники, которых не существовало больше нигде в мире. Трактаты, считавшиеся легендарными. Карты островов, которые утонули тысячи лет назад. Записи языков, которые вымерли. Рисунки существ, которых больше нет.

Каждая такая находка — удар в солнечное сплетение. Каждый раз — замирание сердца, звон в ушах, мурашки по спине. Восторг учёного. Экстаз книжника. То самое ощущение, ради которого люди становятся библиотекарями, — ощущение, что ты держишь в руках не просто книгу, а кусок времени. Окаменевший вздох эпохи.

Вейрен помогал. Он переводил — с древнедраконьего, с эльфийского, с мёртвых языков, которых не знал больше никто. Он объяснял контекст — кто написал, когда, зачем, для кого. Он рассказывал истории — о людях, которые создали эти книги. О драконах, которые их хранили. О войнах, которые их едва не уничтожили.

И я — записывала. Всё. Каждое его слово. На карточках, в блокнотах, на полях книг (осторожно, карандашом, как учил мастер Рувен).

Мы работали рядом. В тишине подземных залов, при свете кристаллов, которые мерцали тёплым медовым светом. Он — на подушке. Я — на стуле (мы привезли складной стул; он не ломался, потому что был рассчитан на человека, а не на дракона). Между нами — стопки книг, карточки, чернильницы.

И — связь. Тихая, ровная, привычная. Как дыхание. Как сердцебиение. Как скрип половицы, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.

Мы не замечали.

Я не замечала — когда он грустил, потому что моя грусть автоматически сливалась с его, и мы грустили вместе, и это было — легче. Он не замечал — когда я радовалась, потому что его радость отзывалась в моих рёбрах, и