Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

в снегу, мокрые и счастливые, и коты сидели на крыльце и смотрели на нас с выражением превосходства, свойственного всем котам, наблюдающим за глупостью хозяев.

Зима ушла так же внезапно, как пришла. Снег растаял за одну ночь. Утром — зелено. Влажно. Тепло. Ирисы на поляне — проклюнулись. Яблони — зацвели (белым, нежным, пахнущим мёдом).

Вейрен стоял на крыльце и смотрел на зелёный остров. Его лицо — задумчивое, тихое, немного грустное.

— Скучаешь по снегу? — спросила я.

— Нет. — Пауза. — Скучаю по снежкам.

Я засмеялась.

Двадцать четвёртый.

Глава 37. Гости (желанные и не очень)

На восьмом месяце нас нашли.

Не «нашли» в зловещем смысле — не враги, не охотники, не злодеи из тех, что водятся в книгах (в его книгах, кстати, злодеи были — неуклюжие, смешные, с мотивациями, которые он явно придумывал с трудом, потому что зло не входило в его систему координат). «Нашли» в смысле — мир узнал, где мы, и мир — захотел к нам.

Первым был профессор Таэрин. С его усами, блокнотом и третьей монографией. Он прилетел на грузовом драконе (пассажирском, коммерческом — да, такие существовали, большие, флегматичные звери, которые перевозили грузы и людей между островами за плату) и стоял на нашей поляне с видом Колумба, открывшего Америку.

— Удивительно! — восклицал он, крутя головой. — Невероятно! Остров третьей эпохи! Сохранённый! Нетронутый! Как в капсуле времени!

Вейрен смотрел на него с выражением, которое я интерпретировала как «кто этот шумный человек и зачем он на моём острове».

— Профессор, — сказала я. Осторожно. Дипломатично. Как говорят с людьми, которые не замечают, что их присутствие — некстати. — Мы рады вас видеть. Но — предупреждать нужно заранее.

— Заранее? — Таэрин посмотрел на меня так, как будто слово «заранее» было на мёртвом языке. — Но я же... наука... уникальная возможность... кристаллы!

Он увидел кристаллы. Те самые, мерцающие, в скалах. И его глаза стали — безумными. Безумными от восторга. Безумными от жадности учёного, который видит образец и не может не потрогать.

Вейрен встал. Молча. Подошёл к Таэрину. Посмотрел на него сверху вниз (разница в росте — голова с лишним). И произнёс — тихо, спокойно, без угрозы, но с весом, от которого у Таэрина дрогнули усы:

— Вы — гость. Гости — спрашивают. Прежде чем трогать.

Таэрин отдёрнул руку от кристалла. Покраснел. Пробормотал извинения. И — три дня вёл себя идеально. Спрашивал разрешения. Записывал аккуратно. Не шумел. Не восклицал (почти).

И — получил материал для четвёртой, пятой и шестой монографий. Потому что Аэн-Тарис был — сокровищницей для историка. Каждый камень, каждое дерево, каждый кристалл — свидетельство эпохи, которой больше не существовало.

Таэрин уехал счастливый. И — написал коллегам.

Через месяц нас нашли ещё четверо. Потом — семеро. Потом — двенадцать. Учёные, исследователи, студенты, любопытные. Они прилетали — с блокнотами, с приборами, с вопросами, с горящими глазами. И каждый раз — Вейрен встречал их на поляне. Молча. С выражением лица, которое говорило: вы на моей территории. Ведите себя соответственно.

И они вели. Потому что тысячелетний дракон, стоящий на пороге своего дома, — аргумент, с которым не спорят.

Мне пришлось — организовать. Потому что я — библиотекарь. А библиотекари — организуют. Это в крови, в генах, в профессиональной деформации. Мы составили правила: посещения — по записи (записываться у Тармена, который стал нашим неофициальным связным). Не более трёх человек одновременно. Не более пяти дней. Не трогать кристаллы (Таэрин). Не шуметь (все). Не фотографировать библиотеку без разрешения (один студент попытался — Вейрен рыкнул, студент уронил камеру в Разлом).

И — работа продолжалась. Несмотря на гостей. Несмотря на шум. Несмотря на мир, который ломился в нашу тишину, как непрошеный четверг.

Вейрен привыкал. Медленно. С каждым гостем — чуть больше. Чуть спокойнее. Чуть увереннее. Он начал отвечать на вопросы — не односложно, а развёрнуто. Начал показывать — библиотеку, водопад, поляну с ирисами. Начал рассказывать — о третьей эпохе, о клане Тихих Сумерек, о своём брате, о своей матери.

Он — открывался. Как цветок. Как дверь. Как книга.

И мир — входил.

Не быстро. Не весь. По чуть-чуть. По одному гостю, по одной истории, по одному вопросу.

Но — входил.

И Вейрен — впускал.

Потому что он больше не боялся. Не боялся мира. Не боялся людей. Не боялся того, что если откроется — разобьётся.

Потому что я — рядом. И если он разобьётся — я соберу.

Как он собрал бы меня.

Мост. В обе стороны. Всегда.

Мне тоже было непросто. Не с гостями — с тем, что наша тишина больше не была абсолютной. Я привыкла к тишине Аэн-Тариса, к его уединению, к его покою. Гости нарушали — не грубо, не злонамеренно, просто — своим присутствием. Своими голосами, шагами, вопросами. Своим существованием в пространстве, которое было — нашим.

Но я понимала: нельзя. Нельзя прятаться. Нельзя запираться. Нельзя строить щит вокруг острова — снова. Потому что щит — это то, что Вейрен делал тысячу лет. И щит — не спас. Щит — только отложил. А мир — пришёл всё равно.

Мы — часть мира. И мир — часть нас. И чтобы жить — нужно не прятаться, а впускать.

Каждого гостя. Каждый вопрос. Каждый шаг в нашу тишину.

И тишина — не ломалась. Она — расширялась. Вмещала. Как вода — камень. Как небо — облако. Как сердце — любовь.

Глава 38. Ночь, когда он рассказал всё

Год. Целый год.

Триста шестьдесят пять дней, пятьдесят два четверга, двенадцать полнолуний (я считала — привычка библиотекаря), бессчётное количество кружек мятного чая.

В годовщину — ничего не произошло. Мы не отмечали. Не праздновали. Не устраивали ничего особенного. Просто — жили. Как обычно. Утро. Чай. Работа. Обед. Прогулка. Закат. Крыльцо. Тишина.

Но ночью — он заговорил.

Не так, как обычно. Не обрывками, не осколками, не камешками, брошенными в воду одно за другим. Целиком. Потоком. Рекой, которую прорвало.

Мы лежали в темноте. Рядом. На нашей кривой, скрипучей, расширенной кровати. Его рука — на моей спине. Горячая. Тяжёлая. Моя голова — на его груди. На рёбрах. На имени.

И он начал говорить.

— Мне было сто лет, когда я впервые понял, что не такой, как остальные. Не потому что я был странным — странность я осознал позже. Потому что другие — мои ровесники, драконы моего поколения — уже жили. Летали. Охотились. Дрались.