Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

чая. Каждый несъедобный суп (который становился всё менее несъедобным). Каждое мурчание по ночам (которое он по-прежнему отрицал). Каждая песня на крыльце. Каждый полёт над облаками. Каждый дождь, под которым мы стояли вместе.

Каждый день — страница.

Каждый день — слово.

Каждый день — тепло.

Потому что тепло — единственное, что пережило тысячу лет.

И переживёт ещё тысячу.

И ещё.

И ещё.

Потому что мы — здесь. На острове. В доме с деревянным полом. С двумя книгами на полке, с тремя котами на крыльце, с яблоками на ветках и светящимися рыбками в водопаде.

Мы — здесь.

И страницы — ждут.

Глава 36. Зима на Аэн-Тарисе (и первый снег за тысячу лет)

Зима пришла внезапно. Не так, как приходит зима на материковых островах — постепенно, по ступенькам, день за днём: сначала холоднее, потом — темнее, потом — дождь, потом — мокрый снег, потом — настоящий. На Аэн-Тарисе зима ворвалась — как гость, которого не ждали и который всё равно пришёл, и сел за стол, и потребовал чаю.

Утром я проснулась от холода. Это было — странно, потому что рядом с Вейреном холода не бывает; он — печка, ходячая, летающая, мурчащая печка. Но в то утро даже его тепло не спасало. Я открыла глаза и увидела: окно — белое. Не серое, не мутное — белое. За стеклом — снег.

Снег на Аэн-Тарисе.

Я вылезла из-под одеяла (одеяло было — мамино, привезённое на втором визите; тяжёлое, стёганое, пахнущее домом). Подошла к окну. И — ахнула.

Остров был белым. Деревья — белые, каждая ветка — в инее, каждый лист — в снежной глазури. Поляна — белая, гладкая, нетронутая. Даже водопад — замёрз. Не весь — только верхняя часть; вода превратилась в ледяную скульптуру, кружевную, невозможную, мерцающую в утреннем свете, как хрустальная люстра.

А нижняя часть — по-прежнему текла. По-прежнему пела. И рыбки — по-прежнему светились.

Вейрен стоял на крыльце. Босой (конечно, босой; он ходил босиком даже по снегу; его ступни плавили снег; за ним оставалась дорожка мокрых следов на белом покрывале, как будто земля целовала его подошвы).

Он смотрел. На снег. На белый мир. На замёрзший водопад. На кристаллы, которые под снегом мерцали по-другому — холоднее, ярче, резче.

— Я не видел снега, — сказал он. Тихо. С удивлением ребёнка, который видит что-то впервые. — Тысячу лет. Аэн-Тарис — в высоких потоках. Здесь — тепло. Было тепло. Всегда. Снег не доходил.

— А теперь?

— Щит. Я опустил щит, когда ты пришла. Без щита — потоки изменились. Новые маршруты. Новые ветры. И... снег.

Он наклонился. Подобрал горсть снега. Сжал. Снег зашипел в его ладонях — буквально зашипел, как вода на раскалённой сковороде. Растаял мгновенно. Вода потекла между пальцами, горячая, дымящаяся.

— Горячие руки, — сказал он. С лёгким разочарованием. Как будто хотел подержать снег, как нормальный человек, но его драконье тепло — не позволяло.

Я подошла. Набрала снег в ладони — мои, холодные, человеческие, нормальной температуры. Слепила снежок. Неровный, рыхлый, но — снежок. Настоящий.

И протянула ему.

Он смотрел на снежок в моих руках, как на драгоценность. Как на чудо. Как на что-то, чего не должно быть — и есть.

Осторожно, двумя горячими пальцами, тронул. Снежок зашипел — но не растаял. Удержался. Потому что мои руки — холодные, мои пальцы — холодные, мой снежок — крепкий.

— Держи, — сказала я.

Он взял. Из моих рук в свои. Снежок зашипел громче, начал уменьшаться, паром обволакивая его пальцы. Он держал — быстро, торопливо, как ребёнок, который знает, что мороженое тает, но не может не есть.

И — растаял. За три секунды. Превратился в горячую воду, в пар, в ничто.

Вейрен смотрел на мокрые ладони.

— Три секунды, — сказал он.

— Я слеплю ещё.

— Ещё?

— Сколько захочешь.

И я лепила. Снежок за снежком. Десять. Двадцать. Тридцать. Каждый он брал, держал три секунды, растапливал. И смотрел на мокрые ладони. И улыбался.

Потом — посмотрел на меня. Глаза — яркие, серебристо-синие, как сам снег в утреннем свете. Полные чего-то, что я не могла назвать, но чувствовала — через связь, через рёбра, через мост.

— Ты, — сказал он. — Ты — мой снежок. Я держу тебя. И ты — не таешь.

Я не знала, что ответить. Не потому что не было слов — потому что их было слишком много. Слишком много слов, которые хотели вылететь одновременно и застряли в горле, как снежинки в водосточной трубе.

Вместо слов — я обняла его. Прижалась щекой к его груди. К рёбрам. К тому месту, где горело моё имя. И его тепло — хлынуло. Не обжигающее, не агрессивное — мягкое, обволакивающее, как тёплое одеяло, как горячий чай, как руки мамы.

И снег вокруг нас — таял. Медленно. По кругу. Его тепло — через меня, через наши сомкнутые тела — растекалось по земле, и трава проступала из-под белого, зелёная, мокрая, дымящаяся.

Два круга. Мы стояли в центре одного — белого, снежного, зимнего. И он расширялся вовне. А второй — тёплый, зелёный, весенний — расширялся от нас.

Две стихии. Холод и тепло. Зима и весна. Встретились — на пороге дома, который он построил тысячу лет назад.

И ни одна не победила. Потому что победа — не их цель. Их цель — граница. Место, где холод и тепло встречаются, смешиваются, создают что-то третье. Не холодное и не горячее. Тёплое.

Как мы.

Зима на Аэн-Тарисе продлилась три недели. Три недели белого, хрустящего, блестящего чуда. Я лепила снеговиков (он смотрел с выражением глубокого недоумения — «зачем?» — но не мешал). Я каталась по поляне на спине (на спине Вейрена, в драконьей форме; он лежал на снегу и скользил, как сани, и снег плавился под его чешуёй, и за нами оставался мокрый след, и коты бежали следом, мяукая).

Я научила его лепить снежки. Не держать — лепить. Быстро, пока не растаяли. Он приспособился — брал снег в перчатках (Оэна прислала; толстые, меховые, в два слоя), лепил за секунду и бросал — в дерево, в камень, один раз — в меня. Попал. Я взвизгнула. Он выглядел — довольным. Самодовольным. Триумфальным. Как дракон, победивший в битве.

Потом я бросила в него. Попала. Снежок зашипел на его щеке, превратился в пар. Он стоял — с паром, идущим от лица, — и моргал.

— Ничья, — сказал он.

— Ничья, — согласилась я.

И мы стояли