Вкус твоих ран - Виктория Альварес

того, как его отец, спустив все состояние на карты и выпивку, сбежал в Аргентину с любовницей — в то время разразился грандиозный скандал. Тристану пришлось бросить университет, где он изучал историю, и пойти работать, чтобы выплатить долги отца. Однажды, Константину Драгомираски взбрело в голову заполучить одну из немногих уцелевших картин Монтроузов, и он отправил свою правую руку, дабы убедить Тристана продать ее.

— Вооот, теперь я вспомнила, где слышала его имя! — воскликнула Вероника. — Когда мы были в Новом Орлеане, то прочли письмо, которое Теодора написала князю, где говорилось о портрете Адоржана Драгомираски. И что она поселилась в доме сэра Тристана и смогла добиться продажи.

— Полагаю, он слишком воспитан, чтобы отказать. Тристан всегда напоминал мне рыцаря из легенд о короле Артуре, особенно того, которого называли «Чистейший безгрешный», сэра Галахада[1]. В общем, мисс Стирлинг обворожила его своими прелестями и, как только добилась своего, покинула Эдинбург. Несчастный был раздавлен, он с ума по ней сходил. Более того, за пару месяцев до этого, он был помолвлен с Изабель МакКарти, своей нареченной еще с детства, прекрасной девушкой из хорошей семьи. Он порвал с ней, чувствуя себя виноватым из-за того, что возжелал другую.

— Склад ума, очень близкий моему дядюшке и Оливеру, — сказала Вероника, взглянув на кудрявую голову сэра Тристана, склонившегося в разговоре над Теодорой. — Боюсь, рыцари в сияющих доспехах уже не вписываются в нынешний беспощадный мир.

— Не могу с вами не согласиться, мисс Куиллс. «L’homme est nй libre et partout il est dans les fers», говорил Руссо[2]. «Человек рождается свободным, а между тем всюду он в оковах». Внушает опасение то, что иногда ему нравятся эти оковы.

Лайнел был единственным, кто не произнес ни слова. Его глаза, все еще устремленные на Теодору, помрачнели. Нельзя сказать, что он удивлен рассказом графини, но каждая деталь, что он узнавал о женщине, в которую был влюблен, словно подтверждали то, что все это время она лишь потешалась над ним. «Холодна и безжалостна», сказала про нее Бриджит де Турнель. Как он мог быть настолько глуп, чтобы поверить в то, что она действительно ответила ему взаимностью в Новом Орлеане? Какие еще доводы нужны, чтобы понять, наконец, что когда патрон выставил Теодору на улицу, то он оказался единственным идиотом, кто согласился бы ей помочь?

Разбушевавшаяся у него в душе буря еще не успокоилась, когда полчаса спустя все сели ужинать в столовой особняка, комнате с величественными окнами, которую едва умудрялись обогревать два камина. Бриджит де Турнель поднялась в свои покои, чтобы переодеться к ужину и вернулась в платье из красного шелка, гармонирующего с цветом ее губ. Она явно была решительно настроена на то, чтобы несмотря на щекотливую ситуацию, все чувствовали себя как дома хотя бы на этот вечер. Пока все отдавали должное изысканно приготовленному лососю, графиня раз за разом наполняла бокалы вином, особенно стараясь, чтобы бокал сидевшего рядом с ней Лайнела не пустовал дольше десяти секунд. Возможно, дело было в количестве выпитого, но его ярость по отношению к Теодоре, лишь возрастала, пока мужчина смотрел на нее поверх украшавших центр стола роз. Девушка хранила молчание и едва притрагивалась к еде и вышла из глубокой задумчивости лишь когда Лайнел начал ее атаковать.

Возможно, она была единственной из присутствующих, кто понимал, что же он вытворяет, но Лайнел был так взбешен, что испытывал потребность как-то отыграться хотя бы завуалированными нападками через разговор с Бриджит де Турнель, которая чрезвычайно томным и соблазнительным голосом поинтересовалась, ждет ли его кто-нибудь в Оксфорде, мужчина ответил, что до сих пор не встретил ни одну женщину, которая стоила бы того, чтобы заводить постоянные отношения. Если бы Лайнел не находился в состоянии сильного опьянения, то выражение растерянности и боли на лице Теодоры от его слов вполне удовлетворило бы его жажду мести. Но также, как и когда он обнаружил ее в Адском переулке, им владело яростное желание заставить девушку заплатить за все перенесенные им из-за нее страдания, заглушая голос разума, поэтому он продолжил:

— И самое худшее не то, что все они меркантильны, а что способны лгать даже о своем прошлом. Чего еще можно ожидать от того, кто выдумывает истории о несчастном детстве, надеясь благодаря этому обрести неприкосновенность?

Он произнес это несколько громче, чем собирался и вдруг осознал, что все вокруг смотрят на него. И Теодора тоже. Глядя на нее поверх бокала, Лайнел удивился, заметив боль в ее глазах. Он-то думал увидеть там ярость или стыд, но не боль. Девушка встала и, пробормотав: «Прошу прощения, мне что-то нехорошо», покинула столовую, устремив потерянный взгляд куда-то в пол. Сэр Тристан тоже встал, метнув на Лайнела взгляд, способный расплавить северный полюс.

— Пожалуйста, продолжайте без нас, — и вышел вслед за Теодорой.

Волна удовлетворения, окатившая Лайнела, лишь слегка дрогнула под сердитыми взглядами Оливера и Александра, вкупе с покачавшей головой Вероникой, словно показывавшими ему, что он перешел все границы дозволенного. Но помутневший от вина разум и графиня выражали свое согласие и Лайнел решил больше не задаваться вопросом, могут ли разбиваться заледеневшие сердца.

К моменту окончания ужина, когда слуги убрали остатки начиненных ореховым кремом меренг, к которым едва притронулись, столовая вокруг Лайнела уже начала описывать круги. Ему пришлось ухватиться за графиню, которая предложила показать ему и Александру коллекцию живописи своего супруга после того, как Оливер, сославшись на никого не убедившую головную боль, удалился в свою комнату. На лице у него ясно читалось отчаяние, которое все усиливалось с течением времени. Он задавался вопросами, что сейчас происходит с Хлоей, где она будет сегодня спать, что могли сотворить с ней похитители. Полковник безуспешно пытался убедить его, что ничего страшного с девочкой не случится, пока Драгомираски в ней нуждается. Эмбер с полковником остались покурить в предназначенной для мужчин маленькой гостиной на первом этаже, Вероника решила составить им компанию.

К одиннадцати часам Александр пресытился голландской живописью и тоже проследовал в свою комнату. Лайнел и графиня продолжили свою прогулку по особняку, спотыкаясь, едва сдерживая смех и прячась по углам, когда появлялся кто-нибудь из слуг проверяя, все ли в порядке. Несмотря на стелящийся по саду туман, они вышли на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха. Лайнел заявил, что это напоминает ему туманные ночи на итальянском побережье. Графиня расспросила его об археологических раскопках, проводимых им с отцом и, когда Лайнел начал было задаваться вопросом, а не пора бы уже пойти спать, Бриджит де Турнель произнесла:

— Я