Истинная для мужа - предателя - Кристина Юрьевна Юраш

Он держал меня за руку так, словно у нас помолвка. И теперь все ждали поцелуя.

— Вы же сказали, что на людях, — прошептал герцог, склонился ко мне для поцелуя. — Мы изображаем мужа и жену.

— Но я не сказала «любящих», — прошептала я, давая ему понять поворотом головы, что никаких поцелуев не будет!

Гости пили тост, а до нас доносились лишь возгласы.

— Эм… поздравляю?..

— Соболезную… то есть… рад за вас!

— Как же вы… эм… вернулись?

Гости замерли. Кто-то переглянулся. Кто-то сжал подарки в руках, будто не знали, что с ними делать.

Первой подошла графиня Лочестер — та самая, чьё имя так часто звучало из уст Леоноры. Она протянула шкатулку, улыбаясь, но глаза были растеряны, мол, что ж вы поставили меня в неловкое положение? Я не знаю, что сказать! В книжечках вежливости нет ничего по этому поводу! А искренности во мне нет уже лет тридцать!

— Поздравляю… эм… соболезную с кончиной… Простите… С воскрешением вас… то есть… рада, что вы… живы! — запнулась она, и в её голосе — паника. Ситуация ставила ее в неловкое положение. И она злилась. На меня и на себя. За эту неловкость, за то, что чувствовала себя глупо.

— Благодарю, — равнодушно ответила я, принимая шкатулку. Служанка тут же взяла ее из моих рук, складывая к подаркам.

Графиня Лочестер побледнела и бросила на меня настороженно-презрительный взгляд.

«Это ужасно! Я не знала, что сказать! Ненавижу людей, которые ставят меня в неловкое положение!» — слышался приглушенный, но полный возмущения голос графини, которую уводил ее супруг.

«Дорогая, все в порядке. Речь получилась блестящей!»

«Врешь! Это был провал! Мне никогда еще не было так стыдно и неловко!»

Один за другим подходили гости. Шептали слова, которых нет в книжечках «Вежливые фразы на все случаи жизни». Никто не знал, как себя вести с женщиной, которую еще недавно хоронили в их присутствии.

Они с любопытством смотрели на мой знак. На шею. На руки. На платье, которое должно было быть похоронным. И шептались. Шептались, пока ели, пили, смеялись — будто я была не хозяйкой, а экспонатом.

Потом объявили танцы. Заиграла музыка, пытаясь всеми силами разрядить обстановку.

Муж подал мне руку. Я колебалась. Вспомнила ту руку в перчатке — ту, что убивала, чтобы спасти мне жизнь, что вытерла мои слёзы, что накрыла меня одеялом, не издав ни звука. Та рука не требовала ничего. Просто была рядом.

Глава 55

— Ты обещала, — тихим мягким голосом напомнил мне Дион, глядя на меня с укором. — Что на людях мы с тобой настоящая семья.

Я поджала пальцы, словно не желая танцевать. Обязательно мне, недавно воскресшей, нужно танцевать? Или так гости убедятся, что я живая окончательно? Танцую, значит, не зомби?

И я положила свою поверх его ладони — холодную, без единого дрожания.

Как отличается эта рука от той, что касалась моей щеки сквозь перчатку ночью. От той, что погладила мои пальцы, словно говоря: «Не плачь». От той, что сжимала ручку кресла, чтобы я не видела его боли.

Здесь — только форма. Только долг. Только демонстрация. В белоснежной перчатке, с печатью рода на запястье она требовала показать миру: «Мы вместе. Мы едины. Мы — семья».

Я вспомнила другие пальцы, осторожные, как будто боялись сломать меня. Его дыхание, едва слышное под маской. Его молчание — полное смысла.

А здесь — только холод. Только расстояние между двумя телами, которые должны быть вместе.

Музыка началась. Мы кружились. Дион вёл уверенно, как всегда. Я же танцевала механически, как кукла на нитках. Смотрела мимо его плеча, в пустоту, в толпу, в огонь камина… Куда угодно, только не на его лицо!

Его дыхание коснулось моего виска. Горячее. Настоящее. На мгновение я забыла, что он — предатель. Забыла, что он считал дни моей смерти. Забыла всё… кроме того, как его сердце бьётся под камзолом — не спокойно, как у герцога, а бешено, как у зверя, который нашёл свою самку.

Он снова взял мою руку — не как муж, а как хозяин, отбирающий своё.

Его пальцы в белоснежной перчатке сжали мои так, что кости заныли, но я не дрогнула. Не подала виду. Внутри же всё закипело: кровь, боль, память.

Дион вёл не плавно, а резко, как будто втягивал в водоворот, из которого не было выхода. Его ладонь легла на мою спину, прямо под лопатки, и я почувствовала: под тканью его перчатки — чешуя. Горячая. Живая. Страстная.

— Я даже не знаю, что сказать тебе такого, — прошептал он мне в висок, и его дыхание пахло миндалём и пеплом. — Чтобы мы не снова не поскандалили…

Я смотрела мимо его плеча, в пустоту, но тело предало меня. Оно помнило его прикосновения — те, что были в темноте, когда я ещё не знала, что он рядом. Оно помнило тепло, которое я принимала за сон. И сейчас, в этом танце, кожа горела там, где он касался.

А потом — знак на шее вспыхнул.

Не просто пульсировал — загорелся, как уголь в костре. Я ахнула, но он только сильнее прижал меня к себе, почти впиваясь в плоть. Я чувствовала его исступление. Его желание. Такое сильное, что не будь гостей вокруг, он бы взял меня… И я бы ненавидела за это еще сильней. И его. И себя.

— Неужели ты ничего не чувствуешь? — прошептал он, и в голосе — не триумф, а боль.

— Нет. Я не чувствую ничего, — прошептала я, хотя по телу пробежала дрожь.

Зачем ему знать, что я сама начала чувствовать эту связь между нами. Мучительную, болезненную. Она — рана, которая кровоточит при каждом взгляде.

И вдруг — грохот.

Глава 56

Стул опрокинулся. Крик. Женский, пронзительный, как стекло под ножом.

— Доктора!!! — закричали сразу несколько голосов.

Я обернулась.

Рядом со столом лежал мальчик. Лет тринадцати. Бледный, изнеженный, в дорогом камзоле с гербом Лочестеров. Его губы посинели. Грудь судорожно вздымалась, но воздух не доходил до лёгких. Он схватился за грудь, пытаясь кашлять.

Я не раздумывала.

Вырвалась из рук мужа. Пробежала через весь зал, не обращая внимания на возмущённые возгласы, на шуршание шёлков, на чьё-то «Как несдержанно!», на чьё-то «Но ведь этикет!..»