Подарок для Императора - Алиша Михайлова

И ещё один — оценивающий, с противоположного конца стола. Я встретилась с этим взглядом и намеренно отломила кусок хлеба с таким хрустом, будто ломала кость. Пусть знают: я здесь не для красоты.

Разговор крутился вокруг налогов, урожая и поставок железа из северных рудников. Я почти не вслушивалась, сосредоточившись на полутонах голосов и мимолётных движениях рук. Слуги скользили бесшумно, подливая вино и меняя блюда.

Моё внимание привлёк один из них — юноша с бледным лицом и неестественно чистыми руками. Его нервозность бросалась в глаза: всякий раз, приближаясь к Арриону, он едва заметно замирал, словно набирался смелости.

Он наливал вино. Сначала министру финансов. Потом лорду Фариану. Потом он приблизился ко мне. Я, по привычке пробовать всё новое, поднесла фужер к лицу, чтобы оценить аромат, и втянула воздух носом. И замерла.

Из бокала ударил резкий, неестественный запах — горьковатый, лекарственный, напоминающий йод и валериану. «Что за дрянь? — мелькнула мысль. — Или у них тут такие изысканные сорта — с послевкусием дешёвой аптеки? Нет, это не вино. Это что-то другое».

Я поставила бокал, даже не пригубив. «Ну уж нет, спасибо. Лучше вода». Тело отреагировало раньше разума — по спине пробежали мурашки.

Что-то не то. Совсем не то.

Слуга перенёс графин к Арриону. Я пристально следила за его руками. Тот же графин. Та же тёмно-рубиновая жидкость. Струя забила в высокий императорский фужер.

Аррион в этот момент слушал какую‑то пространную тираду министра о выгодах нового акциза. Он кивал, полностью поглощённый спором. Машинально взял бокал, не глядя, поднёс к губам — готовясь сделать глоток, чтобы промочить горло перед ответом. У него не было причин сомневаться в вине во дворце, за собственным столом. Он не стал его нюхать. Он просто собирался пить.

И тут я поняла: он не почувствует. Он отпил бы раньше, чем этот странный аптечный шлейф достиг его сознания. Мой бокал был прямо под носом. Его — уже у губ.

Всё случилось за долю секунды.

Мысль опередила действие: Нет времени. Никаких «Ваше Величество» или «Стойте».

Я оттолкнулась от стула с такой силой, что он с грохотом опрокинулся. Но я уже не стояла на полу, я взлетела на стол, презрев все правила приличия и законы дворцового этикета. Правая нога, всё ещё обутая в тот самый болтавшийся сапог Арриона, с глухим стуком приземлилась прямо в соусник с кремовым соусом. Брызги, словно капли утренней росы, разлетелись по белоснежной скатерти и камзолу министра финансов.

— Ох! Боги! — взвизгнул он, отскакивая.

Но я уже неслась по столу, как по узкой горной тропе. Левая нога чудом проскользнула между хрустальным графином и башней из фруктов. Правая опустилась прямо на серебряное блюдо с жареными фазанами — раздался хруст костей и сочный чавк. «Простите, птички, — мелькнула глупая мысль. — Зато вы умерли не зря. В смысле, были поданы не зря».

Два стремительных шага — и я уже перед Аррионом. Он замер, бокал у самых губ, а в глазах — два круга чистого изумления. Не гнева, нет, а искреннего,безудержного: «Что, чёрт возьми, происходит?!»

Я не стала выбивать бокал. Я сделала проще. Наклонилась и резко, с силой ДУНУЛА прямо в лицо Арриону, на поверхность вина.

— Фу! — вырвалось у меня с искренним отвращением. Я отпрянула, сморщив нос. — Что это у тебя, царь? Вино пахнет, как аптечная настойка для полоскания больного горла моего деда! Или ты решил, что послевкусие дешевого антисептика — это новый тренд в виноделии?

И, не дав ему опомниться, я ловко выхватила фужер из его расслабленных от шока пальцев.

Зал не просто замолчал — он словно умер в одно мгновение. Воздух будто вырвали из пространства, оставив лишь звенящую пустоту. Даже пылинки в золотых лучах солнца застыли, ослеплённые тем, что происходило.

Где‑то внизу раздался глухой стук — это нож выскользнул из онемевших пальцев лорда Фариана и упал на пол. Министр финансов сидел неподвижно, с разинутым ртом; на его камзоле, расшитом серебряной нитью, красовалось яркое пятно — след моего поступка. Крем‑соус медленно стекал к поясу, словно медаль, выданная за растерянность.

А я..., я стояла посреди апокалипсиса, устроенного мной за три секунды. Под правым сапогом хрустели останки фазана, превращённые в бесформенную массу. Левый сапог погрузился в опрокинутую вазу с фруктами — липкий виноградный сок просачивался сквозь кожу, оставляя тёмные разводы. Скатерть, некогда белоснежная, была испещрена алым вином, коричневым соусом и осколками хрусталя, сверкавшими, как слезы.

Виктор рванулся вверх так резко, что его тяжёлый стул, словно подкошенный, опрокинулся назад. С оглушительным грохотом он врезался в стену — звук разорвал напряжённую тишину, будто выстрел, мгновенно вернув всех к реальности.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — его рёв прокатился по залу, подобно раскату грома, от которого задрожали хрустальные бокалы на столе, отзываясь тончайшим, почти призрачным звоном.

Его лицо преобразилось: не просто покраснело — оно налилось густой, пульсирующей кровью, каждая жилка на шее вздулась, натянулась до предела, будто готовая лопнуть от напряжения.

— Осквернить трапезу Императора! Встать на СВЯЩЕННЫЙ стол! Это не просто святотатство — это… это АКТ ВАРВАРСТВА! — каждое слово вырывалось из его груди, как удар молота. — Стража! Взять эту исчадие хаоса НЕМЕДЛЕННО!

Но стража у дверей застыла в полной прострации — словно изваяния, лишённые воли. На вышколенных лицах читалось неподдельное смятение. Один из воинов инстинктивно шагнул вперёд, но напарник резко схватил его за латную перчатку, удерживая на месте. Их взгляды метались между багровеющим от ярости командором, картиной вселенского беспорядка и неподвижной, ледяной фигурой Императора — будто они пытались прочесть в этих контрастах единственно верный приказ.

Аррион медленно опустил руку. Его пальцы, только что державшие фужер, слегка сжались в воздухе, будто ловя ускользнувшее ощущение. Он не смотрел на Виктора. Не смотрел на погром. Он смотрел на меня. Его карие глаза, обычно такие бездонные и непроницаемые, были прикованы к моему лицу. Потом его взгляд скользнул на бокал в моей зажатой руке, где подозрительная жидкость поблёскивала тёмным рубином, и только потом — на Виктора.

Когда он заговорил, его голос был тише