Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

И я перестала сдерживаться.

Он брал меня так, словно хотел оставить на мне свой отпечаток, присвоить каждую клеточку. И я хотела этого. Даже не так. Мне нужно было это. Сейчас. Всегда. Как воздух. Как вода. Мы двигались вместе, и в какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Я впивалась ногтями в его спину, он стискивал меня так, что ребра трещали, и это было правильно. Эта почти-боль была правильной, потому что напоминала: мы живые. Мы настоящие. Мы здесь.

Его дыхание срывалось. Мое имя на его губах мешалось с чем-то бессвязным — то ли ругательством, то ли молитвой. Я цеплялась за него как за единственную опору в мире, который грозил рухнуть, и волна нарастала — неотвратимая, ослепляющая.

Когда она накрыла меня, его ладонь легла мне на губы, заглушая крик. Я прикусила его палец — не больно, просто чтобы за что-то держаться, пока мир рассыпался на осколки и собирался заново.

Он замер на мгновение — я ощутила, как напряглись мышцы на его плечах, как он борется с собой. А потом отстранился, уткнувшись лицом мне в шею, и его тело содрогнулось.

Он снова позаботился обо мне. Даже сейчас, в этом безумии, он помнил об этом.

Мы лежали, переплетясь так, что не разобрать, где чья рука, чья нога. Стало слышно, что по подоконнику тарабанит дождь. Кирилл поднял голову: стукнула рама — и снова притянул меня к себе. Я прижалась к его груди, слушая, как постепенно успокаивается его сердце. Кир гладил меня по спине — долгими, медленными движениями, и внутри меня постепенно расслаблялся тугой узел.

Страшный вопрос никуда не делся. Он ждал за стенами этой комнаты, таился в темноте еще одним ночным татем. Но сейчас, в кольце сильных рук, под мерный стук дождя этот вопрос казался… решаемым. Задачей, а не приговором.

— Я найду способ, — глухо сказал он. — Развяжу это. Не знаю как, но развяжу.

— Знаю, — отозвалась я.

И странное дело — я действительно знала. Не верила, не надеялась — знала. Исправник Стрельцов, человек, который совсем недавно раскладывал по полочкам параграфы церковного права, который привык жить по букве закона, — найдет выход. Потому что я ему нужна.

Потому что он мне нужен.

— Спи. — Он поцеловал меня в макушку и натянул одеяло. — Завтра понадобится ясная голова.

— Останься.

— Если нас застанут…

— Плевать, — прошептала я ему в грудь.

Он усмехнулся.

— Неправда. Тебе не плевать. И мне не плевать, что будут говорить о тебе. Но до рассвета я буду здесь.

Я закрыла глаза.

Наверное, где-то в теории мне действительно было не все равно. Но сейчас куда важнее было, что он рядом. Что он здесь.

Разбудил меня поцелуй. Серые предрассветные сумерки заглядывали в комнату. Кирилл, уже полностью одетый, склонился ко мне.

— Пора?

Он кивнул.

Я потянулась к нему, обвила шею руками. Одну минуту. Только одну.

— Который час?

— Рано. Самое время для преступников и влюбленных, — улыбнулся он.

Я не удержалась.

— Только не вздумай прыгать в окно. Не по чину.

— Не прыгать. По карнизу.

— С ума сошел?

— Он широкий. Ничего сложного.

— Не буду спрашивать, сколько раз ты так вылезал по карнизу из чужих спален, — буркнула я.

Он снова рассмеялся.

— Не помню. Забыл всех после того, как узнал тебя.

— Льстец, — проворчала я, но губы против воли расплылись в улыбке.

Кирилл высвободился из моих объятий, распахнул окно. Сырая свежесть заполнила спальню.

— Ночью был дождь. Скользко! — опомнилась я.

— Глаша, я ходил по тропам над ущельем. — Он усмехнулся. — Мокрый карниз — это не страшно. Страшно было бы не прийти к тебе этой ночью.

Я все же не выдержала — подбежала к нему. Прижалась всем телом.

Еще один поцелуй — долгий, от которого снова перехватило дыхание.

— Еще немного — и я не уйду, — выдохнул он, отстраняясь.

Перекинул ноги через подоконник.

Высунувшись в окно, я смотрела, как он переступает по узкому карнизу, прижавшись спиной к стене. Спокойно. Уверенно. Будто по гимнастическому бревну, а не над парой саженей пустоты.

Я вспомнила как дышать, только когда он исчез в своем окне.

А потом он высунулся обратно. Встрепанный, с расстегнутым воротом, совсем не похожий на сурового исправника. Улыбнулся — широко, по-мальчишески. И послал мне воздушный поцелуй.

Я поймала его и прижала ладонь к губам.

Он сделал это нарочно. Я знала. Понимал, что я сейчас стою и думаю о метрических книгах, о гусарах, о том, что будет завтра. И этой мальчишеской выходкой словно говорил: смотри, мы еще живы. Мы еще можем дурачиться. Не все потеряно.

Внизу скрипнула дверь: Матрена вышла с подойником.

Я отступила в глубь комнаты. За окном светало. Дождь кончился, и сквозь рваные облака пробивались первые лучи солнца.

12

Марья Алексеевна, румяная и бодрая, прямо-таки царила за утренним столом. Варенька ковыряла кашу, не поднимая взгляда. Под глазами у нее залегли тени, щеки то бледнели, то шли красными пятнами — похоже, она до сих пор осмысливала ночное происшествие. Нелидов коротко глянул на нее и, похоже, решил, что не увидит за этим завтраком ничего интереснее скатерти рядом с тарелкой.

На месте Кирилла восседала статуя командора, которую я, оказывается, успела изрядно подзабыть. Он был безупречно вежлив, холодно-сдержан и так старательно не смотрел на меня, что впору было оскорбиться.

Я оживленно обсуждала погоду — как неожиданно, летом случился дождь! — и делала вид, будто романтичная бледность моего лица в сочетании с румянцем образовалась исключительно от чрезмерного усердия в работе над документами.

— Удивительное дело. — Марья Алексеевна опустила ложку и обвела нас взглядом. — В наше время молодежь поднималась с птицами, а старики спали до обеда, всю ночь промаявшись бессонницей. А нынче я, старуха, спала как младенец, а молодежь выглядит так, будто всю ночь с призраками воевали.

Мы с Кириллом переглянулись, на долю секунды, не больше. Варенька вспыхнула до корней волос.

— Воевали, — вздохнула я. — Еле отбились. Особенно один призрак попался настырный — копытом бил, хвост распускал, как павлин. Потом Варенька на него дунула, и он испарился.

Графиня возмущенно глянула на меня, но все же улыбнулась.

— Копытом, говоришь, бил, хвост распускал… — задумчиво повторила Марья Алексеевна. — Не то конь, не то птица, не то диво дивное. Ну да нам таких чудес не надобно, вот ежели какой сокол ясный подвернется — другое дело. Его и приголубить можно.

Кирилл поперхнулся чаем.

— Марья Алексеевна. — Он подпустил в голос льда. — Моя