Таинство первой ночи - Ксения Хиж

Глеб, не говоря ни слова, снял с неё промокшее пальто, бросил его на стул. Она стояла посреди номера, сбивчиво дыша, мелкой дрожью билась каждая мышца от холода, от страха, от всего, что накопилось за эти бесконечные дни.

- Ты вся ледяная, - его голос прозвучал строго. Он схватил с кресла толстый, мягкий плед в клетку и обернул её с ног до головы, оставив снаружи только бледное лицо и спутанные волосы.

Он усадил её на край широкой кровати, сам исчез в небольшой нише, где размещалась кухонная зона. Послышался звук включающегося чайника, лязг ложки о фарфор.

Лилиана сидела, закутанная, и смотрела на его спину. Широкие плечи под тёмной футболкой, сосредоточенный наклон головы. Это было сюрреалистично. Он, Глеб Темнов, мировое имя, варит чай в убогом гостиничном номере в забытой богом дыре для неё, заморенной, опустошённой Лилианы Смирновой.

Он вернулся, держа в руках две большие кружки. Пар клубился над ними. В одной плавала долька лимона.

- Пей. Мёд добавил, согреешься.

Она взяла тяжёлую кружку обеими руками, прижалась к ней щекой. Тепло обожгло кожу, проникло внутрь, растопив первую ледяную корку. Она сделала маленький глоток.

- Спасибо, - прошептала она, не глядя на него. – Я рада, что ты еще здесь.

Глеб сел рядом, не касаясь её.

Пригубил из своей кружки.

Между ними висело невысказанное, но очевидное: её истерика за дверью, её слёзы, его молчаливое приглашение.

- Я знал, что еще нужен здесь. – Наконец отреагировал он.

- Не здесь, - она облизнула губы. – А мне.

Тишина повисла в комнате как пружины, как натянутая струна.

Лили скосила в его сторону глаза. Он повернул голову.

- Пей, - выдохнул, и уголки его губ чуть дрогнули.

Она пила чай медленно, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает, сменяясь тяжёлой, ватной усталостью.

Веки налились свинцом – она не сомкнула ночью глаз. В итоге кружка почти выскользнула из ее ослабевших пальцев, но он вовремя поймал её, отставил в сторону.

- Ложись, - приказал он так, что не было смысла спорить.

Он поправил плед, помог ей опуститься на подушки.

Кровать была огромной, чужой, пахнущей им.

Лилиана утонула в ней, закрыла глаза.

Последнее, что она ощутила перед тем, как провалиться в чёрную, бездонную яму, это лёгкое прикосновение его ладони к её лбу. Он смахнул прядь волос и что-то прошептал, но она уже уплывала в дымку сновидений.

Лили проснулась от полосы тёплого солнца, освещавшей ее лицо.

Глаза открылись медленно, с трудом.

Лилиана повернула голову.

Глеб сидел в кресле у окна, откинувшись назад, глаза закрыты. На коленях у него лежал раскрытый блокнот, в руке бессильно свисала ручка. Он дремал. Солнечный свет золотил его ресницы, выхватывал жёсткую линию скул, расслабленный рот.

Он был красив. Неприлично, до боли красив.

И в этой красоте, лишённой сейчас напускной уверенности и режиссёрской холодности, была хрупкость, усталость человека, который тоже несёт свой груз. У нее груз проблем серой никчемной жизни, у него на плечах груз славы.

Она прищурилась.

Она может оступиться, сделать или сказать что-то не так, переиграть, забрать свои слова обратно, как сделала этим утром.

Вчера сказала – едь, а уже утром ревела под его дверью.

И никто ей ничего не скажет. Он же, несет ответственность перед народом целой страны за свои слова и действия. Ведь он публичный человек, медийная личность. Он творец и люди ждут его новых свершений: фильмы, сценарии, все идет в массы.

Не думая, движимая внезапным, щемящим порывом, Лилиана приподнялась на локте и медленно, опасливо, как к дикому зверю, протянула руку.

Кончики её пальцев коснулись его щеки.

Кожа оказалась тёплой, слегка шероховатой от щетины.

Она испытала сиюсекундный восторг. Так просто – от одного лишь прикосновения.

Глеб вздрогнул, открыл глаза, поймал её взгляд, а потом рывком перехватил её руку, лежащую на его лице, и медленно, не сводя с неё тёмных глаз, поднёс её к своим губам.

Лили замерла, вытянувшись стрункой.

Выдохнула, когда он начал целовать каждый ее палец. От основания к кончику. Нежно, почти благоговейно.

Каждое прикосновение его губ отдавалось в ней вибрирующим спазмом внизу живота.

- Я думал, ты не решишься вернуться, - сказал он. – После всего, что происходило.

- Я и сама так думала, - честно призналась она.

Он кивнул, взгляд его оторвался от неё и скользнул по стене напротив кровати.

Лилиана проследила за его взглядом и ахнула.

Стена, которую она в полутьме и в своём отчаянии не разглядела, была вся увешана фотографиями. Большими, отпечатанными на матовой бумаге.

На них была Лилиана Смирнова, она сама, но как будто другая. Лицо ее, ее глаза, ее улыбка, но вызов в них, огонь, она не узнавала.

Эта девушка была отчаянно красива.

В полумраке заброшенного дома Катарины, с голыми плечами и лицом, искажённым болью и вызовом.

На старом погосте, с ветром в волосах.

У окна в бараке, с тоской в глазах.

На качелях в сумерках такая томная, загадочная, с распущенными волосами.

Кадр за кадром, эмоция за эмоцией. Её боль, её страх, её подавленное желание, её тихое отчаяние, всё было здесь, выставлено напоказ, но в то же время преображено его взглядом. Он поймал не просто образ, он поймал её душу. И она была прекрасной в своём позерстве, сильной в своей женской слабости.

- Зачем? – выдохнула Лили потрясенно, отрываясь от стены и глядя на него.

- Я хотел увидеть, что получилось. Ты там искренняя, оголённая от зерен и плевел, от ярлыков, что навешала на тебя жизнь в этом захолустье. Потому что это правда, - просто сказал Глеб. – Самая честная работа в моей жизни.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. Подошёл к стене, остановился перед самым крупным кадром, где она, рыдая, сбрасывала с себя водолазку.

- Ты просишь меня остаться, верно? – тихо спросил он, глядя на фотографию. – Чтобы узнать тайну. Но пока мы нашли твою.

Лилиана сползла с кровати, плед волочился за ней по полу. Она подошла к нему, встала рядом, тоже глядя на своё запечатлённое отчаяние.

- Ты видел заметку про Смирнова?

- Конечно видел.

- До того, как познакомился со мной на рынке? – Лили с шумом выдохнула. – Или все-таки после?

Глеб молчал. Смотрел на ее снимок и только его сбившееся дыхание выдавало в нем бурю из волнения и ярости.

И она сглотнула колючие