Таинство первой ночи - Ксения Хиж

Она вышла из дома, не сказав никому куда. Мать не спросила.

Воздух был прохладным, пахло дождём. Она шла по знакомой дороге к ДК, и с каждым шагом груз с плеч будто понемногу спадал. Она была вне его досягаемости. Всего на несколько часов, но это было всё.

Глеб ждал её на ступенях, прислонившись к колонне.

Увидев её, он выпрямился.

На нём были джинсы и тёмная куртка, без намёка на столичный лоск.

Он выглядел усталым, но его глаза, когда он её увидел, вспыхнули огнём восхищения, вины, интереса.

- Привет, - сказал он, и его голос прозвучал тихо, без привычной бархатной театральности.

- Привет, - ответила Лили, останавливаясь в паре шагов от него. Между ними повисла пауза, наполненная всем, что произошло с последней их встречи: болью, поцелуем в темноте, смертью, правдой.

- Пойдём? - он кивнул в сторону двери. - Я смонтировал черновой вариант. Очень короткий. Хочу, чтобы ты посмотрела первой.

Она кивнула и последовала за ним внутрь пустого, пахнущего пылью зала. Он привёл её в маленькую комнатушку, где стоял ноутбук и два стула. На экране была пауза на кадре: размытое, дождливое окно заброшенного дома.

- Садись, - сказал Глеб. - Это не итоговое кино. Это эскиз. Моё видение. Нашей... этой истории.

Он нажал кнопку, и экран ожил.

И Лилиана увидела свой мир его его глазами.

Были кадры рынка, но не убогие, а полные странной, угасшей жизни.

Были лица старух, но в них читалась не злоба, а покорность судьбе.

Были болота, снятые так, что они казались не гиблым местом, а древним, молчаливым храмом.

И были девушки. Их не было в кадре, но их присутствие чувствовалось в каждом кадре: в качающихся на ветру качелях, в забытой на заборе кофте, в отражении неба в луже на асфальте.

А потом появилась она.

Со спины, в профиль, силуэтом у окна того самого дома.

Её лицо было в тени, но в позе, в наклоне головы читалось всё: тоска, ожидание, решимость. Он поймал её суть.

Фильм длился двадцать пять минут.

Когда экран погас, в комнате повисла тишина.

Лили не могла говорить.

Она сидела, сжимая подлокотники стула, и чувствовала, как по её щекам текут слёзы.

- Ну что? - тихо спросил Глеб. Он сидел рядом, не глядя на неё, уставившись в тёмный экран.

- Это... красиво, - прошептала она. - И очень страшно. Потому что это правда, но не вся правда.

- Вся правда никому не нужна, - сказал он. - Она убивает. Искусство должно... показывать суть. Не разрез, а шрам.

Он повернулся к ней. Его лицо было близко.

- Ты мой шрам, Лили. И моя муза. Я не могу это вырезать.

- Ну что ты такое говоришь?

- Говорю, как есть. И я хочу сказать тебе, что этот фильм выйдет по телевиденью, как мой первый документальный о жизни маленьких поселений. Будет еще озвучка, эту историю я планирую заявить в массы.

- Как? – она выдохнула. – Меня увидят по телевизору?

- Да. Везде. Я планирую снять цикл документальных короткометражек. Этот первый.

- Но я не хочу так.

- Лили! Это не обсуждается. – Сказал мягко, но твёрдо, подошел к ней вплотную, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал её.

Лили не сопротивлялась.

Она позволила этому случиться. Потому что в этом поцелуе, в этой тёмной комнате, перед этим экраном, показывавшим её душу, она на мгновение переставала быть дочерью убийцы, сестрой пропавшей и мёртвой, заложницей болот.

Она становилась просто девушкой, которую поцеловал талантливый, красивый мужчина. И в этой простой, горькой несправедливости был свой, извращённый покой.

Когда они разомкнулись, она увидела, что и у него на глазах блестят слёзы.

- Останься со мной сегодня, - прошептал он, касаясь её щеки. – Просто побудь. Пожалуйста.

И Лилиана, глядя в его полные боли и желания глаза, поняла, что у неё нет сил отказать. Не потому, что она хотела его, а потому что он был единственным порталом из её ада в хоть какой-то другой мир. И ей нужен был этот побег. Хотя бы на одну ночь.

Она молча кивнула.

36

Он привёз её в гостевой дом на окраине, в небольшую комнату с двумя односпальными кроватями, рабочим столом, заваленным бумагами и жесткими дисками, и слабым светом торшера.

Дверь закрылась, и они остались вдвоём в звенящей тишине.

Лилиана стояла посреди комнаты, не зная, что делать со своими руками.

Весь её настрой, вся стальная решимость, с которой она шла сюда, испарились, оставив лишь голую, дрожащую уязвимость.

Он снял куртку, повесил её на спинку стула, повернулся к ней.

- Не бойся, - тихо сказал он. - Ничего не будет, если ты не захочешь. Мы можем просто посидеть. Поговорить.

Но она не хотела говорить.

Слова кончились.

Остались только чувства.

- Я не боюсь, - выдохнула она и сделала шаг к нему.

Потом ещё один.

Остановилась так близко, что чувствовала тепло его тела.

Он начал целовать её. Не спеша, давая ей привыкнуть к каждому прикосновению. Он целовал её глаза, слёзы на ресницах, виски. Потом губы мягко, почти несмело. Его руки скользнули по её плечам, спине, будто пытаясь согреть, успокоить.

Лилиана закрыла глаза и позволила чувствам накрыть себя.

Его ладони были горячими, они гладили её сквозь тонкую ткань футболки, и там, где они проходили, кожа начинала гореть.

Он потянул край вверх, и она послушно подняла руки, позволяя снять её через голову.

На мгновение ей стало зябко и стыдно. В полумраке её тело казалось ей чужим, слишком худым, бледным, с россыпью синеватых синяков на рёбрах и бёдрах от случайных ушибов.

Она инстинктивно повела плечом, будто хотела прикрыться, но он мягко остановил её, положив ладонь на обнажённый живот.

- Не надо, - выдохнул хрипло. - Ты красивая.

Его взгляд скользнул по её груди, по тёмным соскам, затвердевшим от прохлады и напряжения.

Он смотрел на неё с восторгом, с той же печальной нежностью, с какой смотрел на кадры в своём фильме. Как на что-то хрупкое и бесконечно ценное именно из-за своей хрупкости.

Она потянулась к нему сама, расстегнула пуговицы его рубашки, провела ладонями по его груди, чувствуя, как часто и сильно бьётся его сердце под рёбрами.

Ей хотелось касаться его, чувствовать тепло живой плоти, чтобы заглушить тот внутренний