Таинство первой ночи - Ксения Хиж

вгоняло последний гвоздь в крышку гроба её последних сомнений. Отец ненавидел женщин. А ненависть, смешанная с животной силой и полной безнаказанностью в этой глуши, рождала монстра.

Дома царил привычный хаос.

Мать, всклокоченная, пыталась накормить младшего брата чем-то невнятным, что варилось в кастрюле. Увидев Лили, она не обрадовалась.

- Картошку почисть, - сказала она и отвернулась.

Лилиана чистила картошку у раковины, глядя в окно на темнеющий двор.

Руки делали привычную работу, а в голове крутились обрывки: записи из блокнота, слова Генриха, холодная рукоять ножа в сумке, тёплые, чужие губы Глеба в заброшенном доме…

Всё это сплелось в один тугой узел отчаяния и решимости.

Она поняла, что не сможет его остановить в одиночку. Она не убийца. И даже если бы могла, что это изменит? Марьяна не вернётся. Ульяна не воскреснет. А она сама станет таким же монстром, как он.

Нет. Её оружие не нож. Её оружие побег в другую жизнь.

Это было по-женски мудро и жестоко практично. Сохранить себя, чтобы бороться завтра. А сегодня выжить.

Вечером, лёжа в темноте и слушая, как за стеной мать бессвязно бормочет во сне, Лилиана достала телефон. Набрала номер, который ни разу не набирала, но знала наизусть.

Он ответил на третьем гудке.

- Алло?

Его голос прозвучал так близко, будто он был в соседней комнате. От этого сжалось сердце.

- Это я, Лилиана, - прошептала она, накрывшись с головой одеялом, чтобы не слышно было в доме.

На той стороне наступила пауза. Потом:

- Лили, что случилось?

- Ничего. Всё то же самое. – Она закусила губу. – Ты говорил… насчёт Москвы. Это предложение… оно ещё в силе?

Теперь пауза затянулась. Она слышала его ровное дыхание.

- В силе, - наконец сказал он. – Ты учишься. Я помогаю с жильём, с деньгами на первых порах. Почему сейчас?

Потому что я боюсь, что он убьёт и меня. Потому что я не могу больше дышать этим воздухом. Потому что я хочу жить, чтобы однажды вернуться и всё изменить.

Но она сказала другое:

- Потому что я хочу учиться. И здесь у меня нет шансов.

- Хорошо, - сказал Глеб. Голос его стал деловым, но в нём слышалась какая-то странная, торжественная грусть. – Я вернусь через две недели. Заберу тебя. Будь готова.

- Хорошо, - прошептала она и положила трубку.

Телефон выпал из её рук. Она лежала в темноте, и по щекам текли слёзы. Впервые за долгое время от облегчения. Она приняла решение. Подлое, эгоистичное, спасительное решение бежать. Оставить мать, брата, этот дом с его страшной тайной. Спасти себя, чтобы когда-нибудь, может быть, иметь силы спасти других.

Она заснула под утро, и ей снилась не Москва и не Глеб.

Ей снилась она сама в белом халате, в холодном, чистом помещении. Она стояла над телом незнакомой женщины и тихо, профессионально, без дрожи в голосе, диктовала помощнику: Причина смерти …

35

Два дня до приезда Глеба растянулись в вечность, наполненную густым, тягучим страхом. Отец словно чувствовал её внутренний счётчик. Он не уходил из дома. Сидел в кухне, пил, и его тяжёлый, изучающий взгляд постоянно скользил за Лилианой, куда бы она ни пошла. Он стал задавать странные вопросы.

- Ты этот свой диплом скоро получишь? – спросил он за обедом, разминая хлебный мякиш толстыми пальцами.

- В конце июня, - коротко ответила Лили, не поднимая глаз от тарелки.

- И что? В медсёстры пойдёшь? Колоть уколы?

- Может быть.

- А в городе жить будешь? – в его голосе прозвучала не то насмешка, не то угроза. – В общежитии, с девчонками? Или сразу замуж выскочишь, чтобы тебя содержали?

Лили почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он прощупывал её планы. Хотел понять, насколько она близка к тому, чтобы вырваться из-под его контроля.

- Не знаю ещё, - сказала она, вставая, чтобы унести тарелку.

- Знать бы, - пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы она услышала. - Все вы, бабы, одинаковые. Учуете свободу и крылья расправляете. А потом падаете. Или их вам обрезают.

Она замерла у раковины, сжимая в руках фаянсовую тарелку так, что пальцы побелели. Вода текла из крана, наполняя гулкой тишиной маленькую кухню. Мать, сидевшая в углу, беззвучно пошевелила губами. Младший брат испуганно смотрел то на отца, то на сестру.

Лили медленно поставила тарелку в мойку, вытерла руки и, не оборачиваясь, вышла.

Ей нужно было проверить, на месте ли телефон.

Она заперлась в комнате, достала его из-под матраса.

Снимки блокнота отца были на месте. Нужно было избавиться от любых улик, связывающих её с его тайной.

Вечером того же дня, когда она вернулась с рынка, её ждал сюрприз.

Дверь в её комнату была приоткрыта. Она всегда закрывала её. Войдя, она поняла: кто-то был внутри. Ничего вроде бы не было тронуто, но ощущение было такое, словно воздух перемешали грязными руками.

Книги на полке стояли чуть иначе.

Подушка на её кровати лежала не так, как она оставляла.

И ящик комода, где она хранила нижнее бельё и несколько старых писем от Ульяны, был выдвинут на пару сантиметров.

Она не могла позволить ему понять, что заметила обыск. Она аккуратно поправила подушку, закрыла ящик комода. Потом села на кровать и уставилась в стену, чувствуя, как ярость медленно остывает, превращаясь в ледяное, беспощадное спокойствие, которое она теперь носила в себе как доспехи.

На следующий день, в день приезда Глеба, отец неожиданно собрался на заработки.

Он долго и тщательно мылся в бане, чего не делал неделями, надел относительно чистую рубашку. Собирая свой рюкзак, он бросил на неё взгляд.

- На трассу, - буркнул он, как бы отвечая на не заданный вопрос. – Бригада обещала работу на неделю. Денег привезу.

Он сказал это с каким-то странным вызовом, будто проверял её реакцию.

Лили молча кивнула, продолжая мыть пол. Внутри всё сжалось. Он уезжал. На неделю. Значит, у неё есть неделя относительно спокойной жизни. Неделя, чтобы встретиться с Глебом, подышать, подумать.

Когда дверь за ним захлопнулась, в доме воцарилась непривычная, звенящая тишина. Даже мать, казалось, вздохнула свободнее.

Она впервые за долгое время сама встала и сварила кашу.

Лилиана закончила уборку, переоделась. Надела единственные свои более-менее приличные джинсы и чистую футболку. Волосы собрала в тугой хвост. Не для того, чтобы понравиться Глебу. Для себя. Чтобы чувствовать себя