Прятки с любовью - Жанна Софт

Открываю одну из дверей, и попадаю, как раз на спальню. Вид открывался роскошный. Панорамные окна, огромная джакузи прямо у кровати, выход на террасу с гамаком. Широко улыбаюсь, развернувшись к Марку.

И встретив его мрачный взгляд, скисаю.

Ах да, точно. Мы же в ссоре. Я на него обиделась, он пытался сдать меня Диме! А ведь так не договаривались?

— Вижу, ты отлично постаралась той ночью, — едко говорит Солнечный, — Такие роскошества для тебя одной. Видимо и правда, так хороша.

Приподнятое настроение улетучивается мгновенно. Волна жара обдает меня стремительно, застилая алой пеленой гнева глаза, угрожая трансформироваться в слезы, которые я старательно удерживаю, не давая истинным эмоциям выплеснуться наружу.

Прежде чем успеваю понять, что происходит, вскидываю руку и даю ему пощечину. Вышло так внезапно и громко, что на мгновение ко мне вернулось самообладание.

Лицо Марка окаменело. На заросших, осунувшихся щеках проступила красная пятерня, а его ноздри яростно затрепетали. Он с усилием берет себя в руки, и с ехидной ухмылочкой трет щеку.

— Жаль, что моей зарплаты хватает только на оплеуху от тебя, Светлана.

У меня словно отнялся язык. Лишь смотрела в его глаза, тяжело дыша.

Марк

Ее глаза блестели от слез. Клянусь, еще одно мгновение и она расплачется. Что ж, я сделал что хотел. Теперь больно и ей. Только зачем?

Думаю, глупо делать вид, что я совершенно равнодушен к ней. И после того вечера, когда мне пришлось оставить Самойлову и Нагольского одних, я буквально сходил с ума.

Теперь я понимаю смысл всей этой романтической бредятины. Про муки любви и так далее.

Ревность выедала меня изнутри. Ярость — снаружи. И главное, не было понимания, как это все решить.

Если поступать правильно, то мне следует уволиться. Уйти, и не мешать им. Судя по всему, Нагольскому она искренне нравится. Между нами ничего не было, а это значит, что она почти чиста.

Пусть доведет начатое до конца, а я должен уйти. Должен. Но не мог.

Как не смог отказаться от этой поездки. Зачем я поехал? У меня же был отпуск намечен, мог бы подумать обо всем и решить, куда идти дальше.

Но нет, я здесь. Вновь задеваю Свету. Чтобы ей было так же больно, как мне. Правда, я почти уверен, что она не испытывает и четверти того, что я.

— Зачем ты это говоришь? — ее голос едва слышится в шуме прибоя, и ветра, что врывается сквозь открытые окна бунгало, — Хочешь обидеть меня, я понимаю…

Ах, этот блядский тон психиатра!

— Ни хрена ты не понимаешь… — рычу буквально в ее лицо, нависая над хрупкой стервой и желая только одного — обнять.

Прижать теплое, нежное тело к себе, и ощутить его упругие изгибы, прошептать, что все будет хорошо. Что я смогу ее спасти от Воронина не хуже Дмитрия Васильевича.

Но стою как истукан.

Она отступает, надевая ледяную маску безразличия. Обхватывает себя руками и в тон мне говорит:

— Это ты хотел сдать меня Диме. Я вынуждена была не допустить этого.

— Ты, правда, думаешь, что я ему обо всем не рассказал?

На самом деле, я, конечно, ничего не раскрыл боссу. Момента найти не смог, в этой беготне с документами и сборами. Да и как о таком скажешь?

Ваша зазнобушка чуть не дала мне в лесу, а еще она брачная аферистка?

— Если бы рассказал, нас бы тут не было, — фыркает она высокомерно.

Глаза уже не блестят так обидой, и это хорошо.

— Или тебя уволили бы, — добавляет мстительно.

Я удивленно вскидываю брови, пытаясь понять смысл сказанного.

— Думаешь, моя встреча с Нагольским была случайной, а не потому, что ты передал мне его расписание? За определённую сумму, разумеется.

— Чего⁈ — сказать, что я удивился, ничего не сказать.

— Твое слово, против моего. Но судя по тому, как складываются обстоятельства, ведь ты обладаешь информацией, а нас видели и твои, и мои друзья в клубе. То ты явно соучастник моей аферы. Верно?

Внизу слышится голос Дмитрия, он поймал сеть и начал разговор.

Я удивленно слежу за ходом ее мыслей.

— Не втягивай меня в это дерьмо, — мрачно говорю, но понимаю, что увяз сам уже по самые помидоры.

— Ты сам в это влез, — отвечает Света тихо, когда я слышу шаги за спиной.

— Ну что вы тут? — Татьяна нарисовалась не очень вовремя.

Теперь мне еще и жить с ней под одной крышей. Окидываю женщину взглядом. Не в моем вкусе, но думаю, мы с ней что-нибудь да сообразим.

Слишком уж я зол!

— Закончили, — отвечаю Закорюкиной, и, перехватив ее за руку, иду обратно к лестнице, — Пошли заселяться, Татьяна. Не будем тратить время впустую.

Чувствую взгляд Светы в спину, и надеюсь, что ей больно.

И спасибо за подругу!

Ларина едва поспевает за мной. Мы покидаем бунгало, проскользнув мимо Нагольского, и садимся в гольфкар, где нас поджидает портье. Наш домик недалеко, буквально следующий. Но расположен примерно в тридцати метрах от бунгало шефа.

Татьяна игриво сжимает мою руку всю дорогу, то и дело, поглаживая пальчиком ладонь. Я смотрю на нее, но в душе не ёкает.

Она красивая. Губищи, глазищи. Но…

Едва гольфкар тормозит, рука Лариной как-то сама собой скользит к моей ширинке, погладив возникшую от вида оголенной спины Светки — твердость. Напряженно смотрю в блестящие и игривые глаза Татьяны.

— Мы классно проведем время, — говорит она, — не сомневайся.

Честно, я уже засомневался, что это хорошая идея.

Портье выгружает наши вещи, пока я сосредоточенно думаю о том, какой идиот. Строго ведь следую Светкиному плану. И вырваться из этой сетки не могу.

Сотрудник отеля покидает территорию нашего бунгало, пока я вношу чемоданы, и закрываю за нами двери.

Татьяна шаловливо оглядывается. На ней короткий топ на завязках. И я пропускаю миг, когда она дергает за веревочку, оголяя передо мной дыньки своих грудей. Прямо посреди гостиной.

Зрелище, конечно, шикарное. Смуглое тело безупречно. Смоль волос вьется по загорелым плечам. Огромные шоколадные ореолы, которые венчают камешки сосков.

— Иди ко мне, здоровяк, — томно шепчет она, — Я уже устала ждать.

Блять.

— Тань, слушай… — я миролюбиво вскидываю руки, не желая ранить самолюбие красотки и в то же время не быть пешкой в этой игре.

Ларина, несколько удивленная подобным поворотом, вскидывает брови. Но кофточку запахнуть не спешит.

— Ты ведь знаешь, что я…

«И что сказать? Честно — опасно. Врать? Не