Кандидатка на выбывание - Катерина Крутова

Сказанное звучит ужасающе логично, и, судя по лицам собравшихся, остальные думают так же. Все, кроме фотографа Ойконнен, о которой я на время забыла.

— Ничего, что мы обсуждаем при ней? — киваю в сторону Марьи. За девушку отвечает Алекс:

— Она по-нашему не шпрехает, я проверял. И Герман Павлович с ней уже поговорил. Выяснили все.

Поняв, что разговор перешел на ее персону, фотограф хмурится, трет переносицу указательным пальцем с выкрашенным черным лаком ногтем. Кажется, таких называют готами: густые темные тени, руки в кожаных фенечках, черный маникюр. Умыть и переодеть — выйдет симпатичная девчонка.

— Просветите?

— Кто провел задержание, тот пусть и просвещает, — усмехается Герман, а Леха в ответ сияет начищенным медяком:

— Маша за нами следила! Ольга наняла ее через интернет три недели назад. Сказала, что невестка задурила мозги бывшему мужу, и тот хочет лишить ее содержания. В доказательство приложила скан отказа Виктора Александровича — ответ на то письмо, где она больше денег просила.

— Теперь ясно, откуда множество фото со мной и Ингваром…

— Ага, ее работа. Но когда вчера днем она встречалась с Ольгой для передачи очередных снимков, та была не одна, а с мужчиной и они ругались. Маша говорит: это тот же человек, что позднее вечером гулял с собаками Виктора.

— Есть фото?

— Нет пока, оно на пленке, которую еще не проявили. Там же и женщина из парка, которая Надюху собакой приманила.

Стоп! Похищение Нади было сегодня, уже после смерти Ольги Даль. Финского я не знаю, приходится обратиться на нелюбимом шведском:

— Почему ты продолжила следить за мной после смерти заказчицы?

Девушка открывает рот и зависает на несколько секунд, будто, как и я вспоминает подходящие слова:

— Прочла в газетах версии — похоже на подставу. Решила найти правду, — да уж, ее шведский по корявости может потягаться с моим.

— По-английски? — спрашиваю и радуюсь, получив ответный кивок.

— Маша в детстве Калле Блумквиста* (серия детских детективов, написанная Астрид Линдгрен) перечитала, мечтает частным сыщиком стать, — влезает с комментарием Алекс. Парню, похоже, фотограф приглянулась. Или пытается загладить вину за грубость при задержании?

— А другие фото со дня убийства есть?

Марья кивает на Варшавского. На диване рядом с Германом папка — в ней около двадцати фотографий.

— Ничего полезного, — отмахивается бывший следователь, но на кону моя жизнь и свобода. Ладони мелко дрожат, когда я беру цветные снимки — жутко знать, что кто-то следил за каждым твоим шагом. Вот я в бутике выбираю чертовски неудобные туфли на юбилей Виктора, вот наслаждаюсь в кафе краткой fika*(шведская традиция — время за чашкой кофе или чая с чем-то вкусным. Обязательно личное и посвященное самому себе, может быть разделено с близкими друзьями), вот иду в салон сделать прическу к вечеру. Один скучный день Марики Даль. Последнюю фотографию разглядываю дольше других — на ней я с Ингваром в холле отеля. Как всегда, на людях муж обнимает за талию, а я улыбаюсь искусственно и привычно. Впрочем, так здесь скалятся почти все, в отличие от родного Питера, где хмурые лица прохожих расцветают лишь искренним порывом души, а не волей равнодушных приличий. Но привлекает меня на фото не наша с Игорем идеальная композиция, а девушка на заднем плане, идущая к выходу. Силуэт размыт, но кажется знакомым.

— Она еще есть в кадре? — спрашиваю Марью, тыча пальцем в случайную прохожую. Фотограф в задумчивости прикусывает губу и перебирает забранные у меня фотографии.

— Вот! — еще один снимок, на нем опять я, выходящая из такси у парадного входа. На улице прохожие, мешанина лиц и одежд. Та, на кого показывает Ойконнен в темных очках и светлом пуховике. Фотография десять на пятнадцать не позволяет быть уверенной наверняка, но я, кажется, узнаю:

— Погляди, это, случайно, не Кайса? Горничная, которая у вас работала на Эланде.

Ингвар прищуривается, забирает снимки, относит отцу, а после садится рядом, разваливается так, что мне приходится вжиматься в угол дивана.

— Мстит, за то, что ты и ее трахал, — шиплю сквозь зубы. Я все еще жутко зла на мужа. Ингвар, как ни в чем не бывало, приобнимает за плечи, притягивает близко и шепчет на ухо с издевательским придыханием:

— Нет, дорогая. В нашем доме я трахал только тебя.

* * *

Ингвар

Марина обошла Варшавского. Этот день надо обвести на календаре и отмечать ежегодно, как взятие Бастилии. Похоже, до Герки пока не дошло, что сотворила моя фру. Или следаков учат принимать чужие успехи, как должное и делать рожу кирпичом, если проебался? В любом случае, Палыч как ни в чем не бывало совершает звонки «своим» пробивая информацию по Таше и Кайсе, и до украденного из буфета чупа-чупса изучает подноготную Марьи «Ой» (как окрестил фотографа Алекс, и прозвище сходу прилипло).

А вот отец пестует поражение — бокал в руках, вселенская печаль во взгляде и великая русская тоска в каждом вздохе. В другой ситуации я бы насладился зрелищем поверженного Виктора Даля, смакуя в деталях момент, когда жизнь впервые поимела того, кто привык брать все, не считаясь с побочным ущербом. Вопреки расхожему мнению, в отца я пошел больше, чем в мать. Отношение Виктора к чужому бизнесу — один в один — мое к бабам. Захотел — поимел, понравилось — выебал по полной. А то, что он всю жизнь любил и хотел только одну, ну что ж — наше с Германом предприятие тоже единственное в своем роде весьма стабильно, перспективно и развивается без рейдерских захватов и жестких поглощений конкурентов.

— Здесь душно! — пока я размышляю о семейной преемственности и психологии Далей, мой ближайший предок рвет шпингалет на окне, пытаясь взломать старинную раму, которую последний раз открывали при короле Оскаре* (Оскар II правил Швецией с 1872 по 1907 годы). Приходится вмешаться, вручив беспокойному родителю новый бокал и вывернув кондиционер на минимум. Нам всем не помешает охладиться.

— Куда собрался? — усаживаю отца в кресло, ловя обеспокоенный взгляд Марики. «Чем помочь?» — беззвучно, одними губами спрашивает моя фру. В эту секунду она не злобная фурия, не стерва, выше людей ставящая науку, а жена декабриста, которому светит каторга, готовая разделить с ним все тяготы и невзгоды. Не знаю, как и почему, но уверен — несмотря на все, что между нами — Марина прикроет спину и встанет рядом в любом бою. Верная не мне — но своим принципам и каким-то диким, непопулярным ныне идеалам, встречающимся разве что в классической литературе. Наверно, именно это отец ждал от Ольги, а