Семейное положение: папа-дикарь - Вероника Лесневская

— Не хочешь помогать, дед? — По пути в ванную я проверяю пустую почту в телефоне. Злюсь, сжав трубку до треска. — К черту иди! Сам справлюсь!

Вчера отец внимательно выслушал меня и отключился, так ничего и не ответив, а я остался обтекать на морозе, но в глубине души наивно надеялся, что дрогнет каменное сердце старика. Ни хрена! Паскудный Дикаревский характер оказался выше родственных чувств.

Придется искать другие дороги к собственному ребёнку, более длинные и извилистые, но я все равно не отступлю. Мне не впервой действовать в одиночку. Можно сказать, стиль жизни.

— Мда, с такой рожей сыну лучше не показываться, — тяжело вздыхаю, смотря на свое отражение в зеркале.

Умываюсь — и, упершись руками в раковину, снова встречаюсь взглядом с самим собой. Лучше не стало. Глаза красные, темные мешки под ними, волосы взъерошены, по неухоженной бороде стекает вода. Я как будто только из леса выполз после зимней спячки. Впрочем, я и так здесь живу круглогодично.

«Сначала помойтесь, а потом приставайте. Вы вонючий, заросший и липкий, но все туда же. Какой из вас герой — любовник?» — не вовремя шумят в ушах слова Лизы.

Не то чтобы я претендую на это звание, но в чем — то она права. В прошлом майор ФСБ, немного до подполковника не хватило, а в настоящем… бомж опустившийся.

Так дело не пойдет.

Я ополаскиваюсь холодной водой, потому что баня под запретом, да и Никитку не хочу оставлять одного. Освежившись, бодро шагаю на кухню.

— Вот теперь доброе утро!

В то время как я уплетаю картофель с мясом, остывший, но не потерявший вкусовые качества, мальчишка ставит на стол две чашки чая и вазочку с перетертыми ягодами.

— Клюква с медом, — гордо презентует свой десерт. — Вкусно и полезно.

— Хмм, — ухмыляюсь, потянувшись за чайной ложкой. Пробую. Кисло — сладко. — Ты прав. Спасибо, — подаюсь вперед, чтобы слегка ущипнуть пацана за щеку.

— Приятного аппетита, — степенно произносит он, отчего я чувствую себя невоспитанным ребёнком.

— Скучаешь по отцу? — мягко начинаю допрос, делая глоток горячего чая. Обжигаю губы, закусываю прохладной клюквой. Поистине царский завтрак.

— Честно? Не очень, — неожиданно признается, насупив светлые бровки. — Он меня в какой — то элитный интернат хотел сдать. Я слышал, как они ругались с мамой. А потом и ее обидел. Сильно.

— Как именно? — напрягаюсь всем телом и сжимаю кулаки.

Бабы, как и дети, неприкосновенны по одной простой причине — они не могут дать сдачи. Любой, даже самый захудалый мужик сильнее, особенно если при этом обладает связями и властью. Закон жизни. Последнее дело — пользоваться своим превосходством и отыгрываться на слабых.

— Это тайна, — фыркает Никитка и встает, отворачиваясь к раковине. Тщательно моет посуду, а сквозь шум воды деловито бросает: — Разглашать запрещено.

Такой ответ меня дико настораживает. Что мог натворить его отец, что им с матерью пришлось бежать за тысячи километров от дома? И как теперь спится подонку? Уверен, спокойно. Когда нет совести, то ничего не грызет.

— Я вам не враг, а помочь хочу. Вы с матерью можете мне доверять, не обижу.

Встав рядом с пацаном, принимаю чистые тарелки из его рук и протираю полотенцем. Он недоверчиво смотрит на меня исподлобья, сопит носом, размышляет. Смышленый не по годам — я бы такого сына от себя не отпустил. Сам бы воспитывал, чтобы настоящим мужиком вырос, ведь для этого у него есть все задатки. По его горе — папке самому интернат плачет, причем строгого режима.

— Ты и так помог, — выдыхает он после паузы. — Маму не увольняй, нам деньги нужны. И жилье…

— Все у вас будет, даю слово, — в необъяснимом отцовском порыве я вдруг обнимаю Никитку и, наклонившись, чмокаю его в светлую макушку. Отпускаю, когда он смущенно скукоживается. — Собирайся! У тебя десять минут — и выдвигаемся!

— Куда? Ты же под домашним арестом, — шутит он, сверкая хитрыми голубыми глазками.

— В питомник за матерью. Она бедовая у тебя, ее надолго нельзя оставлять одну, — смеюсь, вспоминая рыжую бестию. Боковым зрением ловлю свое отражение в стеклянной дверце шкафа, морщусь и поправляю торчащие волосы. — По пути заедем в одно место.

Глава 20

В небольшой местной парикмахерской тихо и пусто, как после зомби — апокалипсиса. Вокруг ни души: туристы на лыжах, а жители на работе. Идеальное время суток для вылазок в центр для таких латентных мизантропов, как я. Не люблю людей — и это взаимно.

Звон колокольчика разрывает благодатную тишину, заставляет меня поморщиться. Я закрываю дверь, усаживаю Никитку на диванчик у окна, а сам осматриваюсь. Все те же винтовые кресла, натертые до блеска зеркала, стопка чистых полотенец в шкафчике, но у меня стойкое ощущение, будто что — то не так. В воздухе витает запах перемен, которые я терпеть не могу.

— Марья Александровна? — вежливо зову свою парикмахершу. Бабка — божий одуванчик, в таком почтенном возрасте, что, наверное, ещё царя стригла. — Вы на месте? Или сегодня в вашей цирюльне выходной? — иронично протягиваю.

Дверь подсобки открывается, и оттуда выглядывает девчонка лет двадцати. Увидев меня, сверкает глазами и нервно улыбается, будто я ее первый в жизни клиент.

— Ой, извините, — пищит, скукожившись в проеме, и судорожно трет руки полотенцем. — Проходите, присаживайтесь. Голову мыть будем?

— Где бабуля?

— На пенсию ушла, теперь я здесь работаю, — живо подлетает ко мне. — Не переживайте, сделаю все в лучшем виде! Стильно, модно, молодежно, — звонко смеется.

Ясно. Мне хана.

Но отступать я не привык, да и некуда. Единственная парикмахерская на базе.

Плетусь к креслу, как на плаху, грузно опускаюсь в него, покачиваюсь и без энтузиазма смотрю на себя в зеркало. Ладно, хуже не будет, потому что элементарно некуда.

— Не переусердствуй, — ворчу, пока юная парикмахерша суетится вокруг, душит меня воротом накидки, обрызгивает пульверизатором, как засохшее растение, и изредка роняет ножницы.

Спаси и сохрани!

Обреченно прикрываю глаза, чтобы не смотреть на все это безобразие.

— Конечно — конечно, я, между прочим, в Москве училась, — трещит она над головой, не понимая, что этим только сильнее отталкивает. Понаехали! — Как вас зовут?

— Тихон.

— Борода вам идет, нужно лишь слегка облагородить, — она внимательно изучает меня, развернув к себе лицом. Оценивает фронт работ, наклоняется ближе. — Вы такой брутальный, Тих — хон, — внезапно выдает с придыханием.

Шарахаюсь, как от прокаженной.

— Пигалица, я тебе в отцы гожусь.

— У мужской красоты