Жена криминала - Маша Драч

наблюдает за мной. Я, вроде бы, успела привыкнуть к его этому взгляду, который способен выпотрошить тебя наизнанку. Но сейчас чувствую себя максимально неуютно.

Может, потому что ещё и суток не прошло, как ты целовалась с другим?

Я снова гоню прочь любые мысли о Зиме, заталкиваю их как можно глубже в сознание. Это смешно и нереально, знаю, но боюсь, что пристальный взгляд Савелия вот-вот прочтет все мои страхи, отпечатанные на сетчатке глаз.

— Ту часть картин, что не внесена в каталог, мне не разрешили осмотреть. Я осмотрела те, что в каталоге числятся. Одна из них меня беспокоит.

Я сцепляю пальцы рук в замок и стараюсь унять свое бешено колотящееся сердце.

— Это натюрморт. Автор полотна неизвестен. Датируется серединой восемнадцатого века.

— И?

— Техника исполнения не совсем соответствует той, что использовали в то время. И мазки мне показались слишком свежими.

— Тебе показалось, Полина? — Кудашевский опускается в свое массивное кожаное кресло, которое у меня прочно ассоциируется с троном.

— Нет, я уверена в этом.

— Так показалась или уверена?

Савелий говорит негромко, но я всё равно чувствую, как он давит на меня, буравит своим этим тяжелым взглядом так, что даже вдох сделать сложно.

— Мне это показалось странным. Я решила рассказать тебе. Вот и всё.

— Еще что-то хочешь мне рассказать?

Держу спину ровно, но от этого вопроса Кудашевского почему-то хочется согнуться.

Бред! Я сама себя запугиваю и неосознанно ищу в каждом его слове двойной смысл. Савелий не из тех, кто любит говорить намеками. Это всем хорошо известный факт.

— Симоне не хватает внимания, — совсем тихо добавляю, зная, что это точно не та тема, куда я должна вмешиваться. — У нее проблемы в личной жизни, и…

— Тебя это не касается, — осекает меня Савелий и кладет руки вдоль подлокотников.

Касается, хотя бы потому, что Симона ищет поддержку у меня, а не у тебя, матери или еще кого-нибудь другого, кто явно будет ближе очередной папочкиной шлюхи.

Конечно, весь яд я оставляю при себе. Моя роль ведь и вправду заключается в другом. Я не имею права об этом забывать. И уж тем более подставляться из-за человеческой симпатии к чужой дочери. А Симона для меня чужая. Да, именно так.

— Подойди.

Я тут же напрягаюсь каждой клеточкой своего тела. Торможу всего лишь секунду, но ее уже вполне достаточно, чтобы Савелий слегка свел брови на переносице.

Обхожу стол и встаю напротив.

Кудашевский делает полуоборот на своем кресле и лениво рассматривает меня.

— Раздевайся.

Я и раньше не встречала каждую нашу близость с восторгом, но умело маскировала свои настоящие чувства. А сейчас от одного короткого приказа, который я слышу уже в миллионный раз за всё то время, что нахожусь рядом с Кудашевским, к горлу подкатывает тошнота.

Не хочу. Не хочу я этого мужика. Не хочу, чтобы он снова издевался надо мной.

Бессонова, а какой выход? Ты сама на это подписалась, разве нет?

От хладнокровности внутреннего голоса легче не становится. Совсем.

У меня предательски дрожат кончики пальцев, когда я тяну пояс на своем халате. В мыслях снова и снова яркими вспышками пульсирует наша сегодняшняя встреча с Зимой.

Халат, затем ночная сорочка а-ля в стиле лучших работ Гильермо дель Торо, единственная, которая наглухо скрывает мое тело, бесшумно соскальзывают на пол.

— Животом на стол.

Снова на секунду замираю и терпение Кудашевского лопается. Он встает, хватает меня за волосы и впечатывает в стол. Я больно бьюсь о холодную твердую деревянную поверхность скулой, отчего под закрытыми веками разливаются странные зелено-серебристые круги. Уши затапливает шум, сквозь который прорезается монотонный звонок смартфона.

Никогда я еще не была так ему рада.

— Кудашевский.

Савелий еще какое-то время удерживает меня за затылок, затем отпускает. Резко.

Я несколько секунд не дышу и просто банально боюсь пошевелиться. К счастью, между нами ничего не успело произойти, а я всё равно чувствую себя раздавленной.

— Иди к себе, — Савелий отвешивает звонкий жалящий шлепок по моей заднице.

Дважды просить меня не нужно. Я быстро одеваюсь и ухожу. Залетаю в ванную, включаю свет и обильно умываю холодной, почти ледяной водой, скулу. Поднимаю лицо к зеркалу и с ужасом осознаю, что синяка я вряд ли смогу избежать. И скрыть его будет сложней, чем те, что на теле. Разве что, если надеть мешок на голову.

Осторожно вытираю лицо полотенцем и судорожно выдыхаю.

Сколько еще так продержусь — понятия не имею.

Зима, не подведи нас хотя бы в этот раз. Иначе это будет конец. Всему.

Глава 12

Полина

Тянусь кончиками пальцев к своему лицу и тут же одергиваю себя. Опускаю руку, сжимаю ее в кулак и завожу за спину.

Всё нормально, Бессонова, никто твой синяк не увидит.

Я знаю, но страх, что уродливое пятно всё равно каким-то образом «пробьется» сквозь плотный слой тонального крема время от времени парализует меня.

За всё то время, что я сегодня со Снежкой нахожусь в выставочном зале, никто ни разу не остановил свой взгляд больше необходимого на моем лице. День проходит как обычно.

Но это не значит, что Зима тоже ничего не увидит.

Он временами бывает до безумия внимательным.

Нервно кусаю губы, «съедаю» на них помаду и по сотому кругу корю себя за то, что вообще согласилась на этот бешеный риск.

С работой на сегодня покончено. Все потихоньку расходятся, а мы со Снежкой — нет.

— Котёнок, не бегай, пожалуйста, — приговариваю и делаю вид, словно что-то внимательно читаю в своем блокноте. Не хочу, чтобы кто-то заподозрил, будто я жду визита конкретного человека.

— Я хочу догнать!

— Кого именно?

Малышка подбегает ко мне, едва не роняя на ходу Пушистика. Я вовремя реагирую и не позволяю дочери врезаться в меня.

— Девочку. Она повтоляет за мной.

— Котёнок, ты у мамы на работе единственная девочка, — присаживаюсь на корточки и причесываю дочкины волосы. Они от бега у нее немного растрепались.

— Нет. Я говолю и она говолит. Слышишь?

Не могу удержаться и тихонько смеюсь. Внутреннее напряжение на несколько секунд ослабевает.

— Котёнок, это просто эхо. Оно часто встречается в больших помещениях. Пока здесь трудились люди оно было не таким заметным. А сейчас мы тут с тобой вдвоем, и ты его слышишь.

— Э-хо?

— Да. Ты громко говоришь и звук отбивается от стен.

— Эхо!

Снежка звонко смеется и тут же зажимает рот ладошкой, прислушиваясь к звукам.

Мое материнское сердце купается в нежности и безусловной любви. Я обожаю такие моменты. Обожаю