Жена криминала - Маша Драч

Обнимаю себя руками и прижимаюсь лбом к коленям. Меня постепенно начинает отпускать.

Сегодня я весь день была как натянутая струна. Отыгрывала свою роль на все сто. И сейчас чувствую себя как выжатый лимон.

Закрываю глаза, чувствую под веками слезы. Это не жалость к себе и не страх. Это просто слезы облегчения.

И моя малышка… Она была сегодня такой храброй, такой внимательной. Пусть она даже не догадывается, кого сегодня встретила, но Зима ей определённо понравился. Снежка даже перед сном спросила о нем. Точнее о том, придет ли Зима еще раз.

Я не дала определённого ответа, потому что и сама толком его не знаю. А врать… Лишний раз врать ребенку не хочу.

Собираюсь с остатками сил и всё же ухожу в ванную. Специально замедляюсь, тщательно подхожу к каждому процессу. Просто чтобы чуть-чуть отвлечься и перезагрузиться. Душ. Маска для лица. Крем для рук. Пижама.

Выключаю везде свет и на цыпочках ухожу к себе в спальню. Ныряю под тонкое одеяло и несколько секунд просто тупо пялюсь в потолок. Последние силы я потратила на душ, а сна всё равно нет. А вот мыслей — тьма.

Что с нами будет?

Как правильно поступить, чтобы Кудашевский отпустил?

Он не отпустит. Скорей убьет, чем сделает это.

Я переворачиваюсь с одного бока на другой. Пытаюсь найти удобную позу, но ее просто нет.

Чёрт.

Перед глазами снова возникает Зима. А вместе с ним просыпается желание прикоснуться к нему. Хотя бы просто прикоснуться, а потом зарыться в его объятия.

Внизу живота от этих мыслей моментально становится горячо. Пульс учащается, а в горле сохнет.

Переворачиваюсь на живот. Зажмуриваюсь. Пытаюсь подумать о чем-то другом. О чем-то более… безопасном. Но Зима, упрямая задница, никуда не хочет уходить.

Сейчас я просто женщина, которая нуждается в ласке и любви, а не актриса, организатор или мать, которая за своего ребенка любому вцепится в глотку. И это так странно и непривычно чувствовать себя просто женщиной.

Я запретила что-то желать лично для себя.

А теперь верчусь в кровати, тихонько сходя с ума не от желания, а острой потребности волшебным образом оказаться рядом с Зимой. Ну или он — рядом со мной.

Снова ложусь на спину. Кончики пальцев под одеялом и тканью пижамы осторожно касаются подрагивающего живота. Несмело скольжу вниз и тут же отдергиваю руку, когда слышу глухую вибрацию смартфона. Тянусь за ним, лежащим на прикроватной тумбочке.

Яркость экрана немилосердно бьет по глазам. Щурюсь и не сразу понимаю, что вообще происходит. Но когда зрение нормализируется вижу значок сообщения. Жму.

«Ты в порядке?»

Пусть я и удалила этот номер телефона, но в памяти он отбился вполне четким рядом цифр.

Прикусываю нижнюю губу. Перечитываю короткий вопрос несколько раз. Хочется ответить.

Я активизирую клавиатуру, но медлю. Слишком рискованно.

Да куда уж больше?

Может, уже и не больше, но лишний риск явно не нужен.

Вместо ответа провожу большим пальцем по строчке Витиного сообщения.

Он пишет еще.

«Она…»

«Она похожа на тебя»

Господи, он умеет прицельно бить не только, когда мы глаза в глаза, а даже в моменты, когда мы вообще не видим друг друга.

Руки подрагивают. Я прижимаю телефон губам, как какая-то фанатичная дура и прикрываю глаза.

Зима больше ничего не пишет, но это и не нужно. Его «…похожа на тебя» размазывают меня не меньше, чем признание в любви.

Так и хочется в ответ напечатать, что в Снежке я вижу его, но снова одергиваю себя.

Лишний риск. Бессонова не забывай об этом.

Не забуду.

Откладываю смарт обратно на тумбочку и глубоко вздохнув, заставляю себя попробовать уснуть.

Нам со Снежкой нужно еще к врачу заехать завтра. Глазки проверить. Дел хватает.

Сейчас главное — не дёргаться.

Не привлекать к себе лишнего внимания, потому что на кону стоит слишком много всего.

И ошибок, даже крошечных, явно прощать никто не станет.

Глава 13

Вик

Сижу на диване, вытянув ноги.

Вокруг темно. Я элементарно не удосужился включить свет.

На столе рядом стоит нетронутый стакан с виски.

Выдыхаю и наконец-то отпускаю из руки смартфон. Полина ничего не ответила на несколько моих импульсивных сообщений. Но я не в обиде. Мы не в том положении, чтобы переписываться как два ебанутых из-за гормонов и любви подростка.

Но мне нужно было ей написать. Потому что я не знаю, как по-другому выразить всё то, что сейчас творится в моей грудной клетке. А там — самый настоящий ураган.

Закрываю глаза, откидываюсь на спинку дивана, чуть съезжаю вниз. В голове снова и снова звучит тонкий детский голосок, который спрашивает о том, добрый ли я.

Меня вдруг начинает распирать смех. Нифига не веселый. Он какой-то тихий и режущий изнутри.

Я никогда не получал таких вопросов в свой адрес. И уж тем более мне никто с такой железобетонной уверенностью не говорил, что — да — добрый.

Но самое жесткое в этом всём то, что я хочу быть добрым. Хочу быть идеальным для этой малышки, которую я наверняка могу поднять одной рукой и даже толком не почувствовать веса. Правда, есть одно «но» размером с Эмпайр-стейт-билдинг.

Добрых людей загоняют в угол чаще, чем ублюдков. И я не могу себе сейчас позволить играть в добряка, потому что так от Кудашевского точно никогда не избавлюсь. А значит, и не смогу сказать своей малышке, кто я для нее и как я, блядь, рад, что она вообще появилась в моей жизни.

Открываю глаза и снова тянусь к телефону. Копаюсь в переписках, нахожу те фото, что мне прислал Макс. Выбираю ту, где Снежка заснята крупным планом. Смотрю на нее и улыбаюсь как дебил. Самый счастливый дебил на свете.

А что по сантиментам, Зима?

Их у меня уже хуева туча и нет, мне не стыдно. Более того, я ставлю эту фотографию на заставку. Мне плевать, кто и что может подумать. Это мой ребенок. Моя дочь. Моя маленькая принцесса, которая… не видит. Чёрт.

Этот факт разбирает меня по косточкам. Я и злюсь, и хочу обнять своего ребенка, чтобы укрыть от ебанутости всего нашего мира. Ее же могут обидеть или начать издеваться из-за того, что Снежка не такая, как все. Она же… такая крошечная, такая красивая, смелая, но в то же время жутко уязвимая. Тонкий лучик света во тьме этой долбанной реальности.

Как подумаю, что она и