Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Рагнхильд была не слабой. Запомни это.

— Я и не говорила, что слабой.

— Многие говорят. Так легче. Женщина умерла после родов — значит, была хрупкой. Кровь ушла — значит, судьба. Боги забрали — значит, никто не виноват.

Она подняла мешок, проверила завязку и поставила рядом.

— А она была сильной. Слишком гордой, может. Слишком одинокой в этом доме. Но не слабой.

— Эйрик любил её?

Гудрун бросила на меня тяжёлый взгляд.

— Ты слишком привыкла лезть пальцами в раны.

— Я лекарка.

— Нет. Иногда ты просто глупая женщина, которой кажется, что если боль назвать, она сразу станет меньше.

Я замолчала.

Потому что она была права.

Не полностью. Но достаточно, чтобы ударить.

— Хальвдан спрашивает о матери? — сказала я после паузы.

Гудрун отвела глаза.

И вот это было хуже ответа.

— Не спрашивает, — сказала она.

— Значит, думает.

— Все дети думают.

— Не все думают, что убили свою мать.

Гудрун резко повернулась ко мне.

— Кто сказал?

Я не успела ответить.

За спиной что-то тихо скрипнуло.

Я обернулась.

Хальвдан стоял у края прохода.

Без плаща. В одной тёплой рубахе, слишком большой для его худых плеч. Волосы спутаны после сна. Лицо бледное. Глаза — огромные, серые, слишком взрослые.

Он смотрел не на Гудрун.

На меня.

— Мать умерла из-за меня?

Гудрун поднялась так резко, что ключи упали на лавку.

— Хальвдан.

— Я спросил у Вары.

Голос у него был тихий. Хриплый после болезни. Но упрямый.

Вокруг сразу стало тише. Женщины у очага замедлили руки. Аста, проходившая с ведром, застыла у стены. Даже Сольвейг перестала шевелить веретено.

Вот так в этом доме работала тайна: о ней молчали годами, а потом она всё равно вставала среди прохода босым ребёнком.

Я медленно присела, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Иди сюда.

Гудрун тихо сказала:

— Не надо.

Я посмотрела на неё.

— Уже надо.

Хальвдан подошёл. Не сразу. Будто каждый шаг был нарушением приказа, которого никто не произнёс вслух.

Я не стала его трогать.

— Кто тебе сказал?

Он пожал плечом.

— Никто.

— Значит, сам решил?

— Все знают. Она умерла, когда я родился.

— Это не значит, что из-за тебя.

— Но если бы меня не было, она бы жила.

Как просто дети строят себе тюрьмы.

Взрослые приносят камни. Молчат. Отворачиваются. Называют это защитой. А ребёнок сам выкладывает стены из того, что не понял.

— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Рождение ребёнка не убивает мать.

Он нахмурился.

— Но она умерла.

— Да. И это страшно. И несправедливо. Но ты не держал в руках нож. Не давал ей отвар. Не решал, кто будет рядом. Ты просто родился.

Его губы дрогнули.

— Отец не говорит о ней.

— Потому что ему больно.

— Он сердится?

— Думаю, да.

Хальвдан опустил голову.

Я добавила:

— Но не на тебя.

Он молчал.

— Хальвдан.

Он не поднял глаз.

— Иногда взрослые молчат так долго, что детям приходится придумывать правду самим. И дети часто придумывают самую жестокую.

— Я не плакал, когда Тора сказала, что мужчины терпят, — прошептал он.

У меня сжалось горло.

— А надо было.

Он резко посмотрел на меня.

— Что?

— Надо было плакать. Когда больно — можно плакать. Когда страшно — тоже.

— Отец сказал, мужчина терпит.

— А лекарка сказала, что мужчина пьёт воду, когда у него жар, и плачет, если у него умерла мать.

В доме никто не двигался.

Гудрун отвернулась.

Аста смотрела в пол.

Хальвдан сжал край рубахи. Изо всех сил. Так сильно, что побелели пальцы.

— Я не помню её лица, — сказал он еле слышно.

— Это не твоя вина.

— Помню запах.

— Какой?

Он закрыл глаза.

— Травы. Молоко. И горькое.

У меня внутри всё остановилось.

Горькое.

Не сейчас. Только не сейчас.

Я заставила себя не показать, как это слово ударило.

— Горькое? — спросила я мягко.

Он кивнул.

— В чаше. Тора ругалась. Кто-то сказал, что так надо. Мать плакала. Или я плакал. Не знаю.

Я почти не дышала.

Чаша.

Горький запах.

Рагнхильд.

Лив была права.

— Кто сказал? — спросила я.

Хальвдан открыл глаза.

И в этот миг дверь у входа закрылась.

Эйрик стоял в проходе.

Не знаю, сколько он слышал.

Но по его лицу поняла: достаточно.

— Хальвдан, — сказал он.

Мальчик вздрогнул так, будто его ударили.

Я медленно встала.

— Ему нельзя стоять на холодном полу.

Эйрик не посмотрел на меня.

— К себе.

— Отец…

— Сейчас.

Хальвдан опустил голову и пошёл мимо меня. Я хотела остановить его, сказать ещё хоть что-то, но Эйрик стоял неподвижно, и весь дом снова превратился в камень.

Когда мальчик ушёл, он наконец повернулся ко мне.

— Кто дал тебе право говорить с ним о матери?

Голос был тихий.

Очень опасный.

— Он сам спросил.

— Ты должна была позвать меня.

— Чтобы вы опять промолчали?

В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое.

— Это не твоё дело.

— Он думает, что убил её.

— Я сказал — не твоё дело.

— Если ребёнок носит в себе вину за смерть матери, это уже дело любого взрослого рядом.

— Ты не его мать.

Слова ударили точно.

Я замолчала на секунду.

Слишком больно. Слишком неожиданно.

Потом сказала:

— Я знаю.

И, кажется, именно это его остановило.

Потому что я не стала спорить. Не стала кричать, что спасла его сына. Не стала доказывать право. Просто признала границу, за которую он ударил.

Но отступить не смогла.

— Я не его мать, Эйрик. Но я была рядом, когда он задыхался. И я слышала, как он пытается быть сильным вместо того, чтобы быть ребёнком.

Он подошёл ближе.

— Ты думаешь, понимаешь его лучше меня?

— Нет. Я думаю, что вы любите его так сильно, что боитесь смотреть туда, где ему больно.

Дом молчал.

Даже Гудрун не вмешалась.

Эйрик смотрел на меня, и в его лице впервые было не только раздражение. Там была усталость. Старая, глубокая, злая. Как рана, которую слишком долго держали под грязной повязкой.

— Осторожнее, Вара.

— Я уже устала быть осторожной с молчанием, от которого дети считают себя убийцами.

Он резко вдохнул.

На миг я подумала,