Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Я не ребёнок.

— Ты болеющий наследник. Это хуже, там упрямства больше.

Он фыркнул и закашлялся. Я подала воду. Он взял чашу без спора. Уже прогресс. Маленькое медицинское чудо.

Эйрик заметил тоже.

— Лучше? — спросил он.

— Лучше, — ответила я. — Но если он снова решит, что наследники не лежат, я привяжу его к шкуре.

Хальвдан возмущённо поднял голову.

— Нельзя.

— Это лекарское правило. Очень древнее. Называется “не беси женщину с чашей воды”.

Уголок его губ дрогнул.

Эйрик смотрел на нас молча.

Я думала, он уйдёт. Но он вдруг сел рядом с сыном. Не близко. Так, будто между ними нужно оставить место для всех слов, которые он за шесть лет не сказал.

Хальвдан сразу выпрямился.

— Отец?

Эйрик долго смотрел на огонь.

Потом сказал:

— Твоя мать умерла не из-за тебя.

Мальчик застыл.

Я тоже.

Слова получились грубые, тяжёлые. Без ласки. Без объяснений. Но они были.

Эйрик словно вытащил из груди камень и положил перед сыном, не зная, что с ним делать дальше.

Хальвдан сжал чашу двумя руками.

— Правда?

Эйрик посмотрел на него.

— Правда.

— Ты сердишься на меня?

Лицо Эйрика не изменилось.

Но пальцы, лежавшие на колене, сжались.

— Нет.

Очень коротко.

Очень мало.

Но для них обоих, кажется, это было больше, чем весь вчерашний разговор.

Хальвдан опустил глаза. Потом осторожно прислонился плечом к отцу. Не обнял. Просто коснулся.

Эйрик замер.

А потом положил руку ему на спину.

Неловко. Будто держал не сына, а раненую птицу.

Я отвернулась к миске с водой.

Не моё.

Но почему-то в горле стало тесно.

Через час меня повели к кузнецу.

И вот это уже было моё.

Мне впервые разрешили выйти за пределы большого дома днём. Не к воде. Не на казнь. Не под крики. А по делу.

Правда, рядом шёл стражник, за спиной маячил Бьёрн, а чуть впереди — Эйрик. Свобода, как всегда, была обвязана людьми с оружием.

Скаурдал встретил меня холодом и дымом.

После душного Волчьего дома воздух снаружи показался почти слишком острым. Он резал лёгкие, пах морем, мокрой землёй, навозом, рыбой и снегом, который ещё не выпал, но уже обещал прийти. Люди останавливались, когда мы проходили. Кто-то кивал Эйрику. Кто-то смотрел на меня. Кто-то отводил детей.

Но теперь не все.

Йорунн, бледная, но живая, сидела у порога своего дома, завернув новорождённую девочку в шерстяную ткань. Увидев меня, она чуть подняла руку.

Я кивнула в ответ.

Эйнар рядом тоже кивнул.

Неловко. Смущённо. Но при всех.

В поселении это было не меньше лекарства.

— Смотри под ноги, — сказал Бьёрн.

— Спасибо, мама.

Он хмыкнул.

— С таким языком ты до зимы не доживёшь.

— Мне уже несколько раз обещали смерть. Начинаю привыкать.

— Не привыкай. Смерть любит, когда её ждут.

После этого он замолчал.

Хорошо сказал, зараза.

Кузница стояла ближе к краю поселения, у каменной площадки, где снег, наверное, таял раньше всего. Уже издалека был слышен стук молота. Ровный. Тяжёлый. Как сердце, которое не интересуется чужими страхами.

Внутри было жарко.

Не как у очага в доме — дымно и тесно. Здесь жар был честный. Огонь, уголь, раскалённое железо, меха, камень, пот. Искры взлетали к чёрным балкам и гасли в воздухе. На стенах висели клещи, молоты, ножи, подковы, крючья, полосы железа. Всё грубое, тяжёлое, нужное.

Коль Ингварссон даже не повернулся сразу.

Широкая спина. Короткая тёмная борода. Руки в ожогах. Ногти чёрные, будто грязь въелась в них с рождения. От него пахло железом, углём и потом.

Он ударил молотом ещё три раза.

Только потом опустил железо в воду.

Шипение заполнило кузницу белым паром.

— Ярл, — сказал Коль.

Не поклонился. Только кивнул.

Эйрик кивнул в ответ.

— Лекарке нужны инструменты.

Коль наконец посмотрел на меня.

Медленно.

Сверху вниз.

Без страха. Без интереса. С раздражением человека, которому принесли треснувший горшок и требуют сделать из него меч.

— Ведьмам тоже железо нужно?

— Особенно ведьмам, — сказала я. — Как иначе резать чужую глупость?

Бьёрн за моей спиной кашлянул.

Эйрик ничего не сказал.

Коль не улыбнулся.

— Я не люблю шуток в кузнице.

— Тогда у нас с вами сложное начало.

Он вытер руки о кожаный передник.

— Что надо?

Я достала кусок угля и плоскую дощечку, которую выпросила у Гудрун. Рисовать я умела примерно как раненая ворона, но выбора не было.

— Тонкие щипцы. Вот такие. Чтобы доставать занозы, куски железа, грязь из раны. Не как ваши клещи для подковы. Маленькие.

Коль посмотрел на кривой рисунок.

— Это не щипцы. Это ножки комара.

— Значит, сделайте комара из железа.

— Железо ломается, если сделать слишком тонко.

— Тогда не слишком тонко. Но тоньше, чем у вас принято пугать раненых.

Он посмотрел на Эйрика.

— Она всегда так говорит?

— Чаще хуже, — ответил Эйрик.

Спасибо за поддержку.

— Ещё, — продолжила я. — Маленький нож. Не боевой. Не для рыбы. Для ран. С удобной ручкой, чтобы не скользил. Лезвие тонкое.

— Нож не для боя — плохой нож.

— Нож для боя в ране — плохой лекарь.

Бьёрн тихо сказал:

— Она тебя сделала.

Коль бросил на него такой взгляд, что даже Бьёрн поднял руки.

Я нарисовала крючок.

— Это зачем?

— Подцепить край ткани, кожу, иногда вытащить то, что застряло.

— Кожу?

— Иногда.

Коль посмотрел на меня уже иначе.

— Ты людей чинишь или разбираешь?

— Сначала одно, потом другое, если они плохо себя ведут.

— И иглы, — сказала я быстро, пока он не передумал. — Тонкие. Лучше несколько. С ушком. Чтобы шить.

— Рубахи?

— Людей.

В кузнице стало тише.

Даже огонь будто хрустнул громче.

Коль медленно повернул голову к Эйрику.

— Ты привёл ко мне женщину, которая хочет шить людей.

— Я привёл лекарку, которая спасла моего сына, Сигурда, Йорунн и её ребёнка.

Слова прозвучали ровно.

Но каждое легло как удар молота.

Коль снова посмотрел на меня.

— Людей не шьют.

— Людей ещё как шьют. Когда они рвутся.

Где-то за стойкой тихо фыркнули.

Я резко повернулась.

Из тени у стены выглядывала девочка.

Тонкая, угловатая, лет тринадцати. Волосы тёмно-русые, собраны небрежно. Щёки испачканы сажей. Руки тоже. Глаза внимательные, слишком серьёзные для ребёнка.

Руна.

Я поняла сразу.

Коль тоже понял, что я её заметила,