Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Для них тоже нет.

— Тогда почему никто не идёт?

Гудрун наконец повернулась ко мне всем корпусом.

— Потому что курган — это не просто камни. Там старые страхи. Старые клятвы. Старые мёртвые. Люди не бегают туда ночью с факелом, как девки к ручью.

— Я не предлагаю ночью.

— Ты предлагаешь сама пойти.

— Да.

— Нет.

Я закрыла глаза.

Если ещё один человек скажет мне “нет”, я начну кусаться. Серьёзно.

— Лив там что-то спрятала, — сказала я. — Я видела.

Гудрун побледнела совсем немного. Но я уже научилась ловить такие движения.

— Что видела?

— Снег. Камень. Корни. Она что-то прятала под большим тёмным камнем у кургана.

— Многие камни тёмные.

— Этот был с трещиной. Как молния. И рядом дерево. Кривое. С вороньим гнездом.

Гудрун медленно опустилась на лавку.

Теперь я испугалась по-настоящему.

— Вы знаете это место.

Она молчала.

— Гудрун.

— Там хоронили не всех, — сказала она наконец. — Только тех, кого боялись забыть или боялись помнить.

— Вёльву?

— Старую Храфнхильд. Мать матери Лив была из её крови. Поэтому люди и шептали про ведьмовство. Лив ходила туда после смерти Рагнхильд.

— Одна?

— Иногда.

— А кто ещё?

Гудрун посмотрела на дверь.

— Сигрун.

Имя прозвучало неожиданно.

Сигрун. Дочь Бьёрна. Вдова. Та самая, что пока держалась в стороне и смотрела на меня так, будто я ей чем-то мешала и одновременно нравилась за это.

— Она помогала Лив?

— Я этого не говорила.

— Но подумали громко.

— Ты слишком много слышишь.

— Работа такая.

Гудрун поднялась.

— Сиди здесь.

— Да что у вас за любимая фраза?

— Живая женщина может спорить. Мёртвая — нет.

Она вышла.

Я осталась в кладовой и поняла, что, кажется, снова заперта заботой. Очень раздражающая форма тюрьмы.

Сигурд на лавке открыл один глаз.

— Ты всегда споришь с теми, кто может тебя убить?

— Не всегда. Иногда я сплю.

— Орм опасен.

— В отличие от всех остальных?

— Орм не говорит, когда бьёт.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Ты его боишься?

Сигурд отвернулся к стене.

— Я не мальчишка.

— Это не ответ.

— Орма не боится только тот, кто не видел, как он ломает человеку пальцы за смех.

В кладовой стало холоднее.

— Он человек Асгейра?

Сигурд молчал.

Я подошла ближе и проверила его повязку. Рана пока держалась. Тёплая, но не страшно.

— Сигурд.

— Я не слышал, чтобы Асгейр приказывал.

— А что слышал?

Он долго молчал.

Потом сказал:

— Орм всегда рядом, когда Асгейру удобно не быть рядом.

Хорошая фраза.

Плохой смысл.

К вечеру Эйрик не вернулся. Бьёрн тоже.

Хальвдана ко мне привели ненадолго. Он кашлял меньше, но вид у него был обиженный.

— Отец сказал, тебе нельзя к кургану.

— Твой отец много чего говорит.

— Он говорит, там мёртвые.

— Здесь живые иногда страшнее.

Хальвдан задумался.

— Лив ходила туда.

Я замерла.

— Ты помнишь?

Он кивнул.

— Она приносила мне камни. Маленькие. С дыркой. Говорила, что если смотреть через дырку на море, можно увидеть правду.

— И ты видел?

— Нет. Только море.

Он нахмурился.

— Но Лив плакала, когда думала, что никто не видит.

Я присела перед ним.

— Когда это было?

— Перед тем, как её связали. Она сказала мне не пить из чужих рук.

У меня внутри всё сжалось.

— Что?

— Не пить из чужих рук, — повторил он. — Я сказал Торе. Тора сказала, Лив пугает меня ведьминой дурью.

Я медленно выдохнула.

Лив пыталась предупредить ребёнка. Не Эйрика — уже, видимо, не успела или не смогла. Хальвдана. По-своему, неуклюже, страшно. Но пыталась.

— Ты кому-то ещё говорил?

— Отцу нет. Он тогда злился.

— А сейчас скажешь?

Хальвдан посмотрел на дверь.

— Если он спросит.

Это было так по-детски и так по-взрослому одновременно, что мне захотелось обнять его. Я не стала.

— Скажет, — пообещала я. — Он спросит.

Не знала, правда ли.

Но иногда детям тоже нужно давать хоть какую-то опору.

Ночью я не спала.

За дверью храпел стражник. Сигурд тихо сопел на лавке. В доме давно погасли голоса. Я сидела у полки, держала в руках мешочек Лив и смотрела на тёмное пятно у шва.

Горький запах стал слабее. Или я к нему привыкла.

Наверное, так люди и привыкают к тайнам: сначала задыхаются, потом начинают жить рядом.

Снаружи тихо скрипнула дверь.

Я подняла голову.

Стражник не проснулся.

Через узкую щель в кладовую скользнула Аста.

— Ты с ума сошла? — прошептала я.

— Тише.

— Тебя накажут.

— Если узнают.

Она подошла ко мне и сунула в руки свёрток.

— Что это?

— Плащ. Тёмный. И башмаки. Твои слишком слышно шлёпают.

Я уставилась на неё.

— Аста.

— Ты ведь всё равно пойдёшь.

— Нет.

Она посмотрела на меня так, что стало стыдно.

— Хорошо. Пойду.

— Тоже нет.

— Тогда сиди. Жди, пока Хравн найдёт то, что Лив спрятала, и скажет всем, что это ты положила.

Логично.

Ненавижу, когда логично.

— Эйрик меня убьёт.

— Не сразу. Сначала будет молчать страшным лицом.

Я едва не рассмеялась, но вовремя прикусила губу.

— Почему ты помогаешь?

Аста отвернулась.

— Лив однажды помогла мне.

— Как?

— Не теперь.

— Аста…

— Не теперь, Вара. Прошу.

Вот это “прошу” остановило лучше любого приказа.

Я кивнула.

Мы вышли через хозяйственный ход.

Сколль поднял голову у двери. Я замерла. Пёс смотрел на меня жёлтыми глазами, потом фыркнул и снова положил морду на лапы.

— Он тебя не сдал, — прошептала Аста. — Значит, ты пока не худшее в этом доме.

— Очень лестно.

Ночь была ледяной.

Скаурдал спал под дымом и туманом. Крыши темнели, как спины животных. Море внизу не было видно, но слышалось — тяжёлое, глухое, будто кто-то огромный дышал за камнями.

Аста вела меня не главной тропой, а между хозяйственными постройками, мимо загонов, вдоль низкой стены. Потом тропа пошла вверх, к склону.

С каждым шагом тело становилось всё страннее.

Не слабее. Нет.

Знакомее.

Как будто ноги Лив помнили этот путь лучше, чем я — дорогу до собственной квартиры.

Камни под подошвами. Кривой корень. Место, где надо пригнуться под веткой. Узкий