Ешь, истребляй, люби - Ана Кирк Шоу

А затем — тьма.

Глава 19

Меня будит магия.

Потому что она взбешена.

На этот раз она просыпается не мягким движением и не тихим осознанным гулом. Она скребётся когтями, короткими раздражёнными импульсами устремляясь наружу в поисках того, что привыкла находить. Натыкается на пустоту — и всё равно продолжает тянуться, будто одного упрямства хватит, чтобы вернуть недостающую часть на место. Отсутствие ощущается давлением под рёбрами, словно затёкшая конечность, которая никак не желает просыпаться.

Я открываю глаза.

Несколько мгновений не понимаю, где нахожусь. Потолок взмывает выше, чем мне помнилось; его драпируют полупрозрачные белые ткани, которые мать настояла повесить ещё в моём детстве, — длинные полотнища тихо колышутся на ветру из распахнутых окон. Солнечный свет льётся сквозь них тёплыми золотыми лентами, рассеивается, смягчая очертания и делая всё вокруг нереальным. Умиротворённым до оскорбительности.

Потому что моя магия всё ещё ищет, всё ещё тянется — и всё ещё не находит его.

Я слишком резко сажусь, и движение отдаётся в не до конца заживших мышцах. Тело вспышками вспоминает бой: Бельведер ломает меня об асфальт, сила его магии вышибает воздух из лёгких, Джона падает рядом. Но сама боль где-то далеко, приглушённая восстановительной магией, которой наверняка воспользовалась моя семья.

Моя детская спальня. Я в своей детской спальне, в доме Магдангалов. Это открытие ощущается как предательство. Я тянусь к телефону на прикроватном столике и проверяю его, заранее зная, что ничего не найду.

Дверь открывается.

Входит мать — уже одетая, уже собранная, прямая и непоколебимая, какой была каждый день моей жизни. Алунсина Магдангал не выглядит женщиной, едва не потерявшей дочь. Она выглядит женщиной, победившей в войне.

— Ты проснулась, — говорит она.

Вопрос вырывается из меня:

— Где Джона?

Мать замирает.

— Кто?

Это слово бьёт под дых.

Я смотрю на неё.

— Джона.

Её лицо остаётся гладким и невозмутимым.

— Я не знаю никого с таким именем.

Пустота внутри моей магии расширяется. Пальцы впиваются в простыни.

— Полудемон. Он сражался с Бельведером. Был рядом со мной.

На её лице мелькает понимание — слабое, почти клиническое.

— Демон, — говорит она. Не Джона. Просто демон. — Понятия не имею. Но я хочу похвалить тебя, — продолжает мать, отбрасывая тему Джоны и рассуждая так, будто мы обсуждаем удачную учебную презентацию. — Твоё решение вступить в бой с Бельведером показало мужество, стойкость и подготовленность. Записи были исчерпывающими. Твои братья собрали молодое поколение Трибунала в точности по твоим указаниям.

— Что случилось после того, как я потеряла сознание? — перебиваю я.

— Бельведер был побеждён. — Эти слова ничуть меня не успокаивают. — Мы воспользовались значительной частью твоих наработок, — продолжает она. — Геометрией сдерживания и многослойными связывающими символами. Отец сразу узнал твои обозначения. Мы отправились готовить подкрепление.

Перед глазами вспыхивают картины: меловые линии на полу квартиры, приклеенные к паркету карты, часы, потраченные на уточнение путей эвакуации и коридоров для мирных жителей, пока Джона трудился рядом.

— Мои братья? — спрашиваю я.

— Они и остальные удерживали его столько, сколько смогли, — отвечает мать. — Едва справились. Из-за возраста Бельведера его оказалось чрезвычайно трудно дестабилизировать. Но когда прибыли главы пяти семей, мы всё закончили.

Закончили. Завершили. Решили. Всего лишь устранили досадную проблему.

— И я хочу поблагодарить тебя, — добавляет она; в её устах эти слова звучат чуждо.

Я резко вскидываю взгляд.

— За что?

— За готовность пожертвовать собой, — просто отвечает мать. — Благодаря твоим действиям Бельведера удалось сдержать. — Она делает паузу, словно выбирая наименее неприятный способ проявить настоящее сочувствие. — За то, что едва не погибла, — наконец произносит она, но слова будто застревают в горле, и мать натянуто поправляется: — Ради нас.

— Нет, — отвечаю я сразу и непреклонно. — Не ради вас.

Её лоб едва заметно морщится.

— Я сделала это ради своего демона.

Она отшатывается.

— Твоего демона?

— И его зовут Джона. Ему тебе тоже следовало бы сказать спасибо.

— Он был демоном, — выплёвывает она.

— Он есть… — Мою магию сводит судорогой.

Желваки на лице матери дёргаются.

— Что происходит, — тихо спрашивает она, — и почему ты говоришь об этом демоне так, будто…

— Потому что он есть, — огрызаюсь я. — И потому что ты меня не слушаешь. — Грудь тяжело вздымается, и мне приходится заставить себя вдохнуть. — Он задал мне вопрос, на который я не смогла ответить. Спросил, что делает моя магия.

Она нетерпеливо щурится.

— И я поняла, — продолжаю я, — что раньше меня никто об этом не спрашивал. Не по-настоящему. Мне лишь говорили, что она должна делать. — Я отбрасываю одеяло и встаю. Ноги дрожат, но держат.

Мать смотрит на меня с растущим неодобрением.

— Тебе нужно отдыхать.

— У меня есть дар, — вместо ответа говорю я.

Она замирает.

Я смотрю ей в глаза.

— Он проявился.

Между нами растягивается тишина.

— Когда? — спрашивает она.

Я сглатываю.

— Десять лет назад.

Выражение её лица меняется — едва заметно, но безошибочно.

— И ты только сейчас мне об этом говоришь?

— Потому что я не понимала его, — отвечаю я. — Думала, что это нерешительность. Даже слабость — из-за тебя. Думала, это означает, что я терплю поражение. — Я всё ещё чувствую, как его грудь сопротивлялась клинку. Всё ещё слышу, как голос Таши разбивается о мой круг. — Но это не так. Это проявление моего дара.

Взгляд матери обостряется.

— Я чувствую намерения демона, — говорю я. — Не его силу. Не возраст. Я чувствую, что он намерен сделать, и понимаю, хорошие у него намерения или дурные, хочет он помочь или навредить.

Она молчит.

— Габриэль тоже это чувствует, — тихо добавляю я.

Мать стискивает челюсть.

— Намерения не имеют значения.

— Нет, — отвечаю я, и голос не дрожит. — Имеют.

Она делает шаг вперёд.

— Маяри…

— Ты убивала демонов, которые не собирались никому вредить, — говорю я. — Семьи. Детей.

Обвинение повисает между нами — обнажённое, неопровержимое.

Её лицо превращается в непроницаемый щит.

— Ты слишком взволнована, — произносит она. — Ты ранена…

— Я права, — резко перебиваю её.

Эти слова удивляют нас обеих, но под кожей ровно и уверенно гудит магия.

— Джона не такой, как Бельведер, — говорю я. — Моя магия знает разницу. Я знаю разницу. И тебе следует благодарить его за то, что он помог победить Бельведера и защитить человечество.

Мать смотрит на меня так, будто пытается примирить воспитанную ею дочь с женщиной, которая стоит перед ней сейчас.

— Ты созовёшь Трибунал, — говорю я. — Ты мне должна. После моей… после нашей жертвы, — с презрением цежу я, — это меньшее, что ты можешь сделать.

— Трибунал не созывают без серьёзной причины.

— Это меняет всё, — говорю я. — Каждая семья истребителей должна узнать. Мы