Глядящие в вечность: Против лома нет вампира. Не сотвори себе вампира. Клыкастые страсти - Галина Дмитриевна Гончарова

Монашек задохнулся, и дело взял в свои руки поп.

– Дочь моя, – прогудел он, – Рокин сейчас слушает прибывшего к нам из Америки пастора. Мы не можем его вызвать. Но если хочешь, мы проведем тебя в зал, и ты сможешь найти его и тихонько поговорить.

Я чуть остыла. Однако…

– Умного человека и послушать приятно. Ведите.

– Следуй за мной, раба божия.

Я зашипела. Остыла? Я?! Порву на тряпки! Я – раба божия?! Еще чего! Это все равно что сказать отцу или матери:

«Я вам не ребенок, а раб». Результат представляете? Как ваши предки – не знаю, а меня и мать и дед за такие заявки тут же выдрали бы за уши.

– Вы, может, и рабы, а я от Адама и Евы!

– Звать-то тебя как, дочь Адама?

Умный поп, однозначно. Может, у него просто обмен веществ неправильный, вот и разнесло? Я принялась вглядываться в ауру. Заодно попрактикуюсь…

– У меня есть имя, можете звать просто Юлия Евгеньевна.

– Не Леоверенская ли?

– Леоверенская ли. А откуда вы про меня знаете?

– Слухами земля полнится…

Поп медленно шел впереди, показывая дорогу. Нет, тут не с обменом веществ проблемы.

– Полнится. Но хотелось бы подробнее: кто, зачем, когда, что именно… Или мне Рокина допрашивать? Громко и четко, прямо на лекции? Я могу!

Поп укоризненно покачал головой – видимо, призывал меня устыдиться. Наивный! Чтоб после общения с вампирами я еще и стесняться могла? Ну-ну.

– Юлия Евгеньевна, Рокин говорил, что сила ваша велика, но принять сторону добра или зла вы пока не можете. Вы боретесь с бесами в своей душе. Бойтесь их, ибо грозят искушения вечными муками…

Я зафыркала. Не смогла удержаться, простите. Тоже мне, Нострадамус-обстрадамус. Как он вообще это себе представляет?

– А чем выводят бесов? Про блох я знаю, а рогатых?

– Постом и молитвой, дочь моя, только молитвой и постом. Я замотала головой.

– Если человек голоден – ему хочется есть. Если человек стоит на коленях и молится – ему хочется усесться в мягкое кресло поудобнее. И лучше с бокалом вина. Тогда и можно подумать про рогатых и хвостатых…

– Вино – грех. Оно будит дьявола в душе человека.

– Вот. А в древности поэты после него стихи писали. Хайяма знаете? Это который Гийас ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Хайям ан-Нишапур? Сколько он выпил – не счесть, а каким ученым был? А поэтом? И никаких чертей в душе… Разве что из-под стола, после пятого кувшина…

Поп вздохнул всем брюхом. Или это брюхо вздохнуло?

– А вы знаете, что в древневосточной литературе пить – значит любить?

– Так вы же и любовь отрицаете, – не смутилась я. – Вот вы хоть кого-нибудь любите?

– Мы Бога любим. И людей. И молимся за них.

– Когда любят всех, значит, не любят никого, – отрезала я. – А от ваших молитв никому не жарко и не холодно. Лучше бы вы детским домам помогали и домам престарелых. С любовью…

– Мы помогаем… – заикнулся было поп, но тут же осекся под моим взглядом.

– Не вижу! Новые церкви – вижу! И у нас в городе, и по стране! Новые епархии, храмы, молельни, источники… дохода! Что угодно вижу. А вот пользы от вас – нет. И помощи обычным людям – тоже.

– Вы заблуждаетесь…

– А вы врете, – припечатала я. – У вас все это в ауре прописано. Думаете, незаметно? А еще вы чревоугодник. И из-за вас кто-то расстался с жизнью. Вы знаете, что одна ваша подлость кому-то стоила жизни. И поэтому у вас на ауре обгорелое пятно.

Поп отшатнулся и побледнел. Но нашел в себе силы коекак промямлить:

– Мы пришли, Юлия Евгеньевна. Проходите в зал.

– Последний вопрос, – встряхнулась я – нарочито громко, чтобы жиртрест понервничал и не юлил. Пусть дергается: у людей лекция, им лапшу на уши вешают, а я под дверью ору. – Когда стало известно о приезде проповедника и об этой лекции? Месте и времени?

– Позавчера.

Поп ответил сразу, как я и рассчитывала. И прокололся. Как говорили древние, «мудрому достаточно». Я вскипела еще сильнее. Ну, Рокин! Ну, погоди!.. Па-па-пам!

Я не волк, но уши оборву и зубы выбью! Ведь знал, все знал заранее – и пригласил именно в это время. В расчете на то, что я хоть кусочком уха, но попаду на лекцию. Рожа козлиная! Урою урода. То есть, простите за тавтологию, укопаю! И никто меня не удержит! Хотели, чтобы я послушала проповедника?! О, я послушаю! И он послушает. Немало нового и интересного о себе и о людях.

Я решительно обогнула попа и вошла внутрь. Стандартный актовый зал – что еще скажешь. Только дофига церковной атрибутики и все очень аккуратно. По стенам картины на религиозные темы – у студентов все святые давно бы обзавелись рогами и усами, в лучшем случае. Кое-где – иконы. Кафедра типа той, с которой любит вещать наш ректор. Недешевенькая, кстати. У нас попроще, а уж сколько наш ректор выбивает на ассигнования из администрации… Хотя я к нему несправедлива! У бедняги жена, любовница, пара особняков и целый парк авто. Содержать это все – никаких денег не хватит, вот потому у нас в институте и обстановка пожиже. Кресла тоже роскошные. Я прошла подальше в зал и уселась в то, которое поближе к сцене. Попы морщились от стука высоких каблуков, но мне было плевать. Типчик за кафедрой чего-то нудил, а я вертелась во все стороны, пытаясь высмотреть Рокина. Ага, фиг мне! Попов тут было не меньше сотни. А кто в штатском – все в черно-белом. Освещение было приглушено, и высмотреть знакомое лицо не получалось. Всё сливалось: черные костюмы, черные рясы, белые щекастые и тощие морды… Жесть!

Придется слушать лекцию. Вот только… Я достала телефон и дозвонилась Глебу.

– Алло, это Юля.

– Юля? Что случилось?

В голосе оборотня была искренняя тревога. Волнуется за охраняемый объект.

– Меня тут затащили на лекцию, – голос я даже и не подумала понижать. Если Рокин услышит – тем лучше. – Ты не волнуйся, тут не опасно, если и сдохну, то только со скуки. Но просидеть некоторое время придется. Я буду тебе отзваниваться.

– Жду через пятнадцать минут. Если не позвонишь – звоню сам.

Я отключилась. Со всех сторон на меня смотрели с этакой христианской укоризной. Ну и пусть. Сколько мне тут сидеть?! Твою зебру! У нас куча проблем, а я трачу время на всякую пакость!

Я начала разглядывать проповедника за кафедрой. Как ни странно, он говорил по-русски. Чуть-чуть картавил и