На полной скорости - Рут Стиллинг

— О, да, — отвечает он, в тысячный раз вытирая мою кожу. — Просто большинство людей делают татуировку на шее с чем-то значимым. Наверное, потому, что её трудно скрыть на этой части тела.

Со вздохом, призванным выразить моё раздражение, я напоминаю себе, что он почти закончил, и тогда я могу уйти. Я, блядь, ненавижу светские беседы.

— Да, ну, я не такой, как большинство людей, и это не совсем моё первое родео.

— Я вижу, — он усмехается. — Сколько у тебя их сейчас?

Почему, блядь, некоторые люди такие жизнерадостные? У них может быть ужасно плохой день или сварливый клиент, но их яркая личность никогда не увядает.

Это чертовски раздражает.

— Сбился со счета на 25-ой.

Он глубоко вздыхает.

— Из всех них, я думаю, эта королевская кобра — моя любимая. И не потому, что это моя работа. Это то, как она змеится по твоему позвоночнику. Идея хорошая.

То, что я только что сказал, не совсем правда — татуировка действительно имеет значение, как и большая их часть на моей коже.

Первая татуировка, которую я сделал — ножницы, перерезающие нитку, — была сделана прямо через дорогу от квартиры моего отца. У них были свободные окошки для записи, и мне нужно было как-то убить 20 часов до вылета домой. Я воспользовался своим поддельным удостоверением личности, и они тут же приняли меня. По сей день это моя любимая татуировка.

— Я бы спросил, планируешь ли ты бросить после этой, но все знают, что как только ты делаешь одну татуировку, зависимость овладевает тобой.

Поднимая руки вверх, я выворачиваю запястья так, чтобы мои ладони были обращены к нему.

— Помимо моего лица и ног, единственные чистые холсты, которые у меня остались, — это эти, и я слышал, что это самая болезненная и трудная область для работы.

Мастер, который назвал мне своё имя, когда я приехал, но я не могу его вспомнить, так как планирую стереть его из своей памяти, как только уеду, — резко втягивает воздух сквозь зубы.

— Да. Татуировки на ладонях обычно быстро выцветают или вообще исчезают. Чтобы добиться какой-либо долговечности, нужно работать очень глубоко.

Я пожимаю плечами.

— Меня это не беспокоит. Я приветствую боль.

Он издает смешок, и я готов взять чернильный пистолет, который он держит, и засунуть его ему в задницу. Одно неверное движение, и он всё испортит.

— Без шуток. Тебе буквально только что сделали татуировку на позвоночнике и шее за два сеанса, и я ни разу не почувствовал, как ты вздрогнул. Большинство клиентов, независимо от того, насколько они опытны, плакали бы как младенцы и умоляли меня остановиться.

— Показывать боль — признак слабости, а я уже говорил, что я не такой, как большинство людей.

Снова вытирая мне затылок, он кладет пистолет, и я внутренне вздыхаю с облегчением.

Чёрт, это было непросто.

— Ладно, я думаю, мы закончили.

Он отодвигает свой маленький табурет к металлическому комоду, и я встаю с кушетки, уже направляясь к зеркалу в полный рост.

— Итак, я использовал технику растушевки, чтобы создать сложные детали, которые можно увидеть на чешуе.

Мастер держит зеркало, которое достал из выдвижного ящика, и подносит его поближе к моей свежей татуировке.

Господи, это здорово. Я недооценил этого парня.

Не то чтобы я планировал говорить ему об этом.

— Ты немного ошибся, — говорю я.

Как будто он только что узнал, что его щенок умер, парень широко раскрывает глаза, прежде чем внимательно осмотреть каждую часть змеи.

Я поворачиваюсь к нему лицом, на моём лице появляется обычная ухмылка.

— Я просто прикалываюсь над тобой. Она хороша.

Он вытирает выступивший на лбу неподдельный пот.

— Чёрт возьми, ты говорил серьезно. Как будто чертовски разозлился.

— Не-а. Ты поймешь, когда я разозлюсь. Это был мой дружелюбный голос, — отвечаю я, садясь обратно на кушетку, чтобы он мог закрыть татуировку.

Он не отвечает, принимаясь за работу.

— Я должен признать... — к моему удивлению, он начинает говорить. Снова. — Я был немного озадачен, когда ты записался на сентябрь. Разве у вас, ребята, сейчас не предсезонка? Я думал, делать тату разрешено только в межсезонье?

Я не могу сдержать стон, который вырывается из моего горла. Опуская подбородок на плечо, я поднимаю бровь в его направлении.

— Скажи мне, что ты не смотришь хоккей, не сказав мне, что ты не смотришь хоккей.

Он отрывает кусок медицинской ленты.

— Я не понимаю.

Моя ухмылка возвращается, хотя он и не может разглядеть её отчетливо.

— Потому что, если бы ты смотрел хоккей, ты бы знал, что я не из тех игроков, которые следуют правилам.

Он фыркает, прижимая бинт к моей коже.

— О, мне не нужно смотреть его, чтобы понять это. Как только мой новый босс узнал, кто к нам записался, он велел мне следить за своим языком.

Мне нравится новый босс этого парня, хотя я с ним даже не знаком.

— Он также сказал мне, что твоему отцу тоже нравилось действовать людям на нервы, когда он играл, — он снова смеется над своей мыслью. — Я делаю людям татуировки, а ты бьешь их. Похоже, у нас есть что-то общее.

Когда он заканчивает перевязку, я хватаю свою рубашку со спинки стула и натягиваю её, игнорируя его комментарий о моём отце. Кроме подтверждения СМИ, что я был его сыном, когда начал играть под его фамилией, с тех пор я публично о нём не говорил. Моя цель не в том, чтобы увековечить его наследие, а в том, чтобы похоронить его под моим.

— Хоккейные драки — стандартная часть каждой игры; толпа ими подпитывается, и, несмотря на то, что утверждают люди, эпоха энфорсеров1 ещё не прошла, — отвечаю я.

Парень качает головой и направляется к кассе, готовый выставить мне счет. Я хватаю свою сумку и следую за ним.

— Из меня вышел бы дерьмовый энфорсер. Я никогда не позволяю людям заводить меня, — говорит он, забирая мою карту и обрабатывая платеж. — Я спокоен, как удав.

— Кто говорил что-нибудь о том, чтобы позволять людям заводить тебя? — я показываю на свою грудь, когда забираю свою карточку обратно. — Это я злодей, а не наоборот.

Он приподнимает бровь, глядя на меня, в зеленых глазах читается сомнение.

— Я не знаю, чувак. Ты говоришь так, словно прямо сейчас начинаешь заводиться.

Я ухмыляюсь.

— Это то, что я позволяю людям думать. Я всегда всё контролирую. Всегда. Любой, у кого бьется сердце, попадается в мои сети.

Он снова фыркает.

— У каждого есть ахиллесова