Развод. Временное перемирие - Лия Латте

Пока я действовала, говорила, собирала вещи, ехала — злость придавала мне сил. Но здесь, в этой тишине, я в полной мере осознала, что произошло.

Он мне изменил. В нашем отеле. В Париже. Этот один факт, этот один отчет отравил все. Вся наша жизнь, все наши планы, все наши «мы» — теперь казались ложью.

Ноги подкосились, и я сползла по двери на пол. Мне стало плохо. Физически плохо. К горлу подкатила тошнота, а в груди образовался тугой, болезненный ком, который не давал дышать. Слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули сами собой. Беззвучные, горячие, злые. Я сидела на полу в безликом гостиничном номере и плакала от боли, от злости на него и на себя за то, что была такой слепой.

Когда слезы кончились, осталась только тупая пустота и решимость действовать. Я встала, подошла к умывальнику и плеснула в лицо холодной водой. Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина с опухшим лицом, но с жестким, стальным взглядом.

Нужно было действовать.

Я достала из сумочки телефон. Первым делом — найти номер лучшего адвоката по бракоразводным процессам. Мой палец уже листал контакты, когда экран внезапно загорелся. Входящий вызов. Незнакомый номер.

Я сбросила. Не до этого.

Но телефон зазвонил снова, настойчиво. Я с раздражением приняла вызов, готовая рявкнуть, что они не туда попали.

— Екатерина Андреевна? — прозвучал в трубке строгий женский голос.

— Да, — ответила я, не узнавая собственный голос.

— Вас беспокоят из городской больницы номер семь.

Глава 5

— Вас беспокоят из городской больницы номер семь. Это лечащий врач вашей бабушки, Веры Павловны. У нас есть новости по ее состоянию. Приезжайте, пожалуйста, когда сможете.

— Что-то случилось? — выдохнула я, и мой собственный голос показался мне чужим.

— Екатерина Андреевна, лучше обсудить это при встрече, — голос на том конце провода был уставшим и сочувствующим. — Мы получили результаты последнего обследования. К сожалению, динамика отрицательная. Болезнь прогрессирует быстрее, чем мы ожидали.

Я вцепилась в телефон так, что побелели костяшки пальцев. Я знала, что этот звонок когда-нибудь раздастся. Бабушка болела давно. Эта коварная, тихая болезнь, название которой мы боялись произносить вслух, медленно съедала ее изнутри уже несколько лет. Но мы боролись. Мы верили.

— Что это значит? — прошептала я, хотя уже знала ответ.

— Это значит, что активное лечение больше не имеет смысла. Мы можем только облегчать симптомы. Простите. Речь идет не о годах. Возможно, даже не о месяцах.

Мир, который только что рухнул, раскололся на еще более мелкие осколки. Боль от предательства Кирилла, такая всепоглощающая минуту назад, вдруг показалась чем-то незначительным. Мелкой, эгоистичной обидой на фоне этого ледяного, всепоглощающего ужаса.

— Что… что мне делать?

— Сейчас самое главное — ее душевное спокойствие. Никакого стресса. Мы рекомендуем забрать ее домой, как только это станет возможно. В ее состоянии паллиативный уход в привычной, спокойной обстановке будет лучшим решением.

— Я еду, — сказала я и нажала отбой.

Машина несла меня по ночному городу. Я смотрела на огни города и думала о ней. Бабуля. Моя единственная родная душа во всем мире. Всего четыре года назад я потеряла родителей в автокатастрофе. Их уход был внезапным, страшным, и в один день я осталась одна, с огромной компанией отца на плечах и дырой в сердце.

Тогда рядом были только двое: бабушка и Кирилл. Он был моей скалой, моим плечом, не отходил от меня ни на шаг, взял на себя все самое страшное — организацию похорон, дела с нотариусом. Он просто был рядом, и его молчаливая сила не дала мне тогда утонуть в горе. А бабушка стала моей тихой гаванью. Они оба были моей семьей.

И вот теперь одного я потеряла из-за предательства, а вторую отнимала болезнь.

Больничный коридор встретил меня привычным запахом хлорки и таблеток. Я нашла ее палату. Она не спала, просто смотрела в потолок. Она похудела, осунулась, щеки ввалились, а кожа приобрела нездоровый, восковой оттенок. Но глаза… глаза были все те же. Ясные и полные любви.

— Катюша… — ее голос был слабым, как шелест осенних листьев. — Деточка моя… приехала…

— Я здесь, бабуль, — я сглотнула колючий ком в горле, присаживаясь на край ее кровати. — Я здесь, с тобой.

Она слабо улыбнулась.

— Домой хочу, Катюш. Устала я от этих стен, от этих запахов. Забери меня к вам. К тебе и Кириллу. Так хочется вашего уюта… Посидеть вечером на кухне, посмотреть, как вы воркуете, как он тебя обнимает. Я ведь знаю, какая у вас любовь… На всю жизнь.

Она смотрела на меня с такой светлой, непоколебимой верой, что у меня перехватило дыхание. Слова врача о том, что любой стресс может стать последним, зазвучали в голове набатом.

Сказать ей правду — значит убить ее. Прямо здесь, на этой больничной койке. Соврать — значит убить себя. Снова.

— Правда ведь, деточка? — ее глаза умоляюще заглянули в мои. — Все у вас хорошо?

Я смотрела в ее родное, любимое лицо и понимала, что выбора у меня нет. Моя боль, моя гордость, моя разрушенная жизнь — все это не имело никакого значения по сравнению с ее спокойствием.

Я заставила себя улыбнуться. Самой фальшивой, самой страшной улыбкой в моей жизни.

— Конечно, бабуль. Конечно, хорошо. Лучше всех.

— Вот и славно… — она облегченно вздохнула, и ее дыхание стало ровнее. — Заберешь меня завтра?

— Заберу, — пообещала я, чувствуя, как ледяные пальцы сжимают мое сердце. — Я все подготовлю, и завтра мы поедем домой.

Я вышла из палаты, как зомби. Дошла до парковки, села в машину. Куда ехать? В мой пустой гостиничный номер? В ад одиночества?

Нет.

Я завела мотор. Вырулила с парковки и поехала через весь город. Туда, куда я не хотела возвращаться так скоро.

В наш дом.

Заключать сделку с предателем.

Глава 6

Подъездная дорожка к нашему дому была залита мягким светом автоматических фонарей.

Все было как всегда: идеально подстриженный газон, дорогие машины на парковке, большие окна, в которых горел теплый свет. Фасад идеальной жизни.

Фальшивка.

Я заглушила мотор, но еще несколько минут сидела в