Развод. Временное перемирие - Лия Латте

машине, собираясь с силами. Возвращаться сюда, в эпицентр своей разрушенной жизни, было физически больно. Но я думала о бабушке, о ее слабой улыбке и доверчивых глазах, и это заставило меня сделать шаг.

Я вышла из машины и пошла к двери. Она открылась прежде, чем я успела к ней прикоснуться. Кирилл. Он, видимо, увидел свет моих фар.

Он выглядел так, словно я и не уезжала. Свежая рубашка, идеально уложенные волосы. В руке — тяжелый хрустальный стакан с жидкостью янтарного цвета. Он не выглядел виноватым или растерянным. Он выглядел как хозяин, который ждет запоздавшего гостя.

— Вернулась, — констатировал он, а не спросил.

— Мне нужно с тобой поговорить, — мой голос прозвучал глухо, безжизненно.

Я вошла в дом и прошла прямо в гостиную. Он пошел за мной, неторопливо, отпивая из своего стакана. Я остановилась посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Сесть? Остаться стоять? Каждое движение казалось неправильным в этом доме, который я перестала чувствовать своим.

— Я была в больнице, — начала я, и слова давались мне с трудом. — У бабушки. Врачи сказали… ей осталось недолго. Она хочет провести это время здесь. С нами.

Я сказала это и замолчала, совершенно опустошенная.

Я не знала, о чем просить. Что предлагать. Я просто констатировала факт, не имея ни малейшего представления, что делать с этой чудовищной реальностью.

Я ждала, что он удивится, может быть, даже проявит сочувствие. Но он лишь кивнул, как будто слышал то, что и так уже знал.

— Я знаю. Мне уже позвонили из больницы.

Я замерла. Он знал. Он все знал и просто ждал, когда я приеду. Когда я сама приду в его ловушку. Вся моя решимость, вся моя злость, которая кипела во мне всего несколько часов назад, испарилась, оставив после себя только липкий, холодный страх. Я была в его власти.

Он увидел растерянность на моем лице. Увидел и сделал шаг вперед, ставя стакан на каминную полку. Он медленно, с расстановкой начал говорить, и каждое его слово было как удар.

— Будь благоразумна, Катя. Твоя бабушка не переживет наш развод.

Я смотрела на него, и от бессилия хотелось кричать. Он использовал мою единственную слабость против меня.

— Мы сыграем в идеальную семью, — продолжил он, и его голос не допускал возражений. Он не предлагал. Он сообщал о принятом решении. — Ты будешь жить здесь. И делать все, что я скажу. Это не просьба. Это единственно верное решение.

Я сжала кулаки до боли в костяшках. Предатель был прав. Он был прав, и от этого осознания стало еще тошнее. У меня не было выбора. Он загнал меня в угол, и единственным выходом было подчиниться.

— Ты привезешь ее завтра, — сказал он так, будто отдавал распоряжение секретарю. — Я подготовлю для нее комнату внизу, чтобы не подниматься по лестнице. Найму лучшую сиделку с медицинским образованием. Обеспечу все необходимое оборудование. Все будет на высшем уровне.

Он говорил о моей бабушке так, будто это был очередной бизнес-проект. Четко, по пунктам, без эмоций. А я стояла и понимала, что он только что распланировал не только последние месяцы ее жизни, но и моей.

— И еще одно, — добавил он, и его голос стал еще тише и жестче. — С завтрашнего дня ты передаешь все дела по компании мне. Полностью. Ты будешь заниматься бабушкой. Изображать любящую внучку и жену. А я буду заниматься бизнесом. Без твоего вмешательства.

Это был удар под дых. Компания. Дело моего отца. Единственное, что у меня оставалось.

— Ты не можешь… — прошептала я.

— Могу. И сделаю. Это часть сделки. Ты ведь хочешь, чтобы у твоей бабушки все было на высшем уровне? — он усмехнулся. — Тогда веди себя соответственно.

Он подошел ко мне почти вплотную. Я не отступила, только потому что ноги меня не слушались.

— А теперь иди спать, — сказал он тихо. — В нашу спальню.

Глава 7

Я стояла и смотрела на него, и уж точно не собиралась идти ни в какую спальню, как он мне приказал. В ушах все еще звучали его последние слова:

«С завтрашнего дня ты передаешь все дела по компании мне».

Воздух стал густым, вязким, я тонула в нем, не в силах сделать вдох. Удар под дых. Компания. Дело моего отца. Единственное, что еще было моим. Единственное, где я еще была… я.

Кирилл ждал.

Я видела это в его холодных глазах. Ждал, что я сломаюсь. Что душа, уже разорванная его предательством, рассыплется в пыль от этого последнего, самого жестокого удара.

Он был уверен в своей победе. Он загнал меня в угол, использовав самое святое, что у меня было, — мою любовь к бабушке.

И в этот момент, на самом дне отчаяния, когда казалось, что внутри остался только пепел, что-то шевельнулось. Я смотрела на его уверенное, почти скучающее лицо, и поняла: он не видит моей боли. Он видит проблему, которую нужно решить. Актив, который нужно удержать любыми привычными методами: давлением, манипуляцией, контролем.

Но он забыл, с кем говорит.

Я не была одной из его подчиненных. Я была дочерью своего отца. Я выросла на этих сделках, на этих переговорах.

И если он хочет говорить на языке ультиматумов, хорошо. Я знаю этот язык лучше, чем он думает.

Злость. Не та, что кричит и бьет посуду. Другая. Тихая, холодная, острая, как осколок льда в самом сердце. Она пронзила меня, вытесняя страх, замораживая слезы. Он просчитался. Он рано списал меня со счетов.

Я медленно подняла голову.

— Компанию ты не получишь, — мой голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в мертвой тишине кабинета он прозвенел, как натянутая струна.

Кирилл слегка приподнял бровь, его самодовольное выражение сменилось удивлением.

— Я останусь, — продолжила я, и каждое слово было вырвано из самой глубины моей души. — Я сыграю для нее в идеальную семью. Я буду твоей любящей идеальной женой. Но это будет моя игра. По моим правилам.

Слова слетели с моего языка, и я сама на секунду замерла, в шоке от собственной смелости. Откуда это взялось? Еще час назад я умирала на полу в отеле, потом пришла к нему, растерянная, а сейчас… сейчас я навязывала предателю жестокую игру. Но отступать было поздно.

Его улыбка исчезла.

— Что ты сказала?

— Ты слышал.