Девять жизней до рассвета - Амита Скай

коснулась слез, лица и холодной кожи. Я так давно ничего не чувствовала, что совершенно забыла это ощущение, глаза еще ничего не видели, но я все чувствовала и осязала, даже больше, чем могла бы разглядеть глазами. Я чувствовала не только свое тело, иное, не то что умерло на алтаре, но также я ощущала пространство за много миль от меня. Я больше была не в черной пустоте, являющейся источником всего, и я также была не в поле, я лежала на том же полукруглом алтаре, но теперь он был в лесу и на многие, многие, многие мили отсюда одни лишь деревья да хищное зверье. А рядом со мной мои волки, лежат стаей вокруг меня, и поэтому мне тепло. Я снова закрыла глаза, засыпая, хотя именно эта реальность больше напоминала сон. Слезы еще бежали по щекам, я вспомнила, кто такой Артем, но я не помню, кто такая я, как меня зовут, откуда я и зачем вообще я… сон снова спас меня, от всех этих неудобных мыслей, утянув ненадолго в свои уютные объятия.

3

Мягкое прикосновение к щеке и белый свет. Холодный, бескрайний. С этого начала материализовываться моя реальность, прогоняя сон. Виска коснулся влажный волчий нос, фыркнув мне негромко в ухо и обдав лицо теплым дыханием, исчез. Крупные хлопья снега медленно спускались с белого, как застиранная простыня неба и щекотали лицо, опускаясь на него и тая. Тишина, волки и я среди них. Хотелось остаться лишь тем, кто смотрит на снег и не чувствует холод, но стая пришла в движение, и тот волк, на чьей спине я лежала, поднялся на ноги, поднимая и меня заодно. Стоило ему оторваться от земли, как я поймала себя на мысли, что волк почему-то размером с лошадку. Иначе, почему я на таком расстоянии от земли и вполне спокойно помещаюсь на его спине? Как только стая перестала липнуть к друг другу, согревая заодно и меня, я поняла наконец, что я полностью голая.

Низкая температура вернула мне телесные ощущения во всей полноте. Кожа покрылась мурашками, застучали зубы. Я вцепилась в волчью шерсть и вжалась в волка, пряча лицо, пока тот набирал скорость, стрелой проносясь меж высоких деревьев, чьи ветви сбили бы меня с его спины, приподнимись я хоть немного. Мощное волчье тело пружинило о землю и на несколько мгновений, до следующего толчка парило над землей. Почему-то это было так красиво, и почему-то я не думала, больше ни о чем. Я знала, куда они меня несут и что я буду делать, как только спущусь со спины.

Темная, сырая и немного вросшая в землю изба была на прежнем месте. Я знала, где в ней печь и что за печью, лежат тряпки, надеюсь, на них не разжился выводок мышей.

Я думала как человек и думала как волк, переключаясь с одного состояния на другое, так же легко, как переключаются скорости на велосипеде. Мышей там не было. Я это знала. Зашла в избу, волки остались на пороге, один засунул свою огромную морду в покосившуюся дверь, но фыркнув, ушел. Ну да, приятного мало, запах в отсыревшей избе такой себе. Забравшись за печь, нашла плетеный короб, но там оказалась бесполезная труха. На мгновение я озадаченно застыла, а потом вспомнила, что одежда в грубо сколоченном сундуке, стоя́щем в другой части избы, рядом со столом и лавками. Странно, что он там делает? Должен ведь за печью стоять? Или не должен? Откуда вообще я это знаю? Голова заболела.

Сундук заскрипел так, что меня до костей пробрало, но зато внутри оказался ворох вполне себе целых тряпок. Одни из них простые штаны и широкая кофта, а еще где-то должен быть тулуп и безрукавка. Тулуп висел на крючке у стены, весь в паутине и пыли. Зато сухой, а вот с поиском безрукавки пришлось повозиться, все холодное и сыроватое, но когда получится растопить печь, все высушу и согрею, пока нужно хоть во что-то облачиться.

Что происходило после того, как я оделась, непонятно, но очнулась я уже на импровизированной лежанке из разного барахла, за остывающей печью, накрытой всеми тряпками, какие нашлись, включая потасканный половик. Голова гудела, а меня знобило, нос заложило, и губы пересохли. Я смотрела на темные бревна и пыталась вспомнить, как я оказалась за печью и как соорудила себе это лежбище, кто вообще ее растопил, и пока я трясла свою память как пустую копилку, с одной-единственной монеткой внутри, меня вдруг озарило, память свалилась на меня словно кирпич на голову, больно и неожиданно. Я вспомнила, кто такой Артем, кем он мне приходится, кто я и что, кажется, я попала в аварию.

Крутящиеся колеса моей машины появились перед глазами как по команде, а еще точно такое же светлое небо, как то под которым я сегодня проснулась. Тогда, кажется, тоже падал снег. Сердце сжалось. Мелькнула глупая надежда, что возможно где-то рядом моя машина, но я добралась сюда голой на волках… однозначно, машина не рядом.

Я не хотела подпускать к себе мысль, о том, что я, вероятно, погибла в аварии. Я отчаянно цеплялась за надежду, ведь я жива, сижу в этом сыром углу, за пыльной печью, но я приехала сюда на волках. Что это, как не агония умирающего мозга? Паника сжимала ледяную руку на моей шее. Мне перестало хватать воздуха. На глаза набежали слезы. Кнутом по нервам прошлась мысль об оставленном с мамой сыне. Неужели я его больше никогда не увижу? Никогда-никогда больше не обниму?

Боль от этой мысли была настолько сильной, что я сама не поняла, как, сбросив с себя все, чем была накрыта, спотыкаясь, выбралась из-за печи, шлепнулась на колени у самой двери, чувствуя, как толчками вырывается вой из груди. Непереносимость происходящего заставили дернуть дверь на себя и выбежать босиком на улицу. Почему-то я решила, совершенно наивно и по-детски, что как-то добегу до них, ведь не может быть взаправду, весь этот бред, может быть это просто сон? Какие еще, в конце концов, волки? Беспощадная, парадоксальная реальность, вцепилась в меня острыми зубами, когда, промчавшись босиком по сугробам, я забежала в ледяной ручей. Настоящий не воображаемый. Меня вполне по-настоящему колотило от пронизывающего кости холода и раздирающего грудь и горло ледяного воздуха, а единственные, относительно нормальные штаны, стремительно намокали в ледяной воде.

Обратно я возвращалась на деревянных ногах. С одной-единственной мыслью в голове, которую все