Зачет по личному делу 1 - Мари Скай

— Боишься? — спросил он прямо. Не насмешливо, а серьёзно.

— Да, — честно ответила я, глядя ему в глаза. — Боюсь.

Он усмехнулся, но не зло, а как-то… понимающе, даже одобрительно.

— Правильно боишься. Умная девочка. Но это ничего не меняет. Потому что мы не отступим. Мы решили. А когда мы, три человека, которые с пелёнок получают всё, что захотят, что-то решаем, то получаем это. Всегда. Так что либо ты приходишь на вечеринку сама, знакомишься с нами поближе, либо мы втроём придём к тебе. Выбирай, Алина. Время есть до субботы.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь. Я села в машину и уехала, даже не включив фары. Всю дорогу домой меня трясло в ознобе. Я злилась, боялась до икоты, но где-то глубоко внутри, в самом низу живота, разрастался тёплый, липкий, запретный жар. Они хотят меня. Трое. Молодых, красивых, богатых, опасных, как стая волков. Они хотят меня так сильно, что готовы на всё.

В субботу я, конечно, не пошла. Я заперлась в своей хрущёвке, выключила телефон и проплакала полвечера от страха и унижения. А в воскресенье, в десять вечера, они приехали сами.

Я живу в старой панельной пятиэтажке на окраине. Ремонт ещё от родителей, скрипучий советский диван с панцирной сеткой, выцветшие обои в ромбик. Не место для приёма студентов, тем более таких, как эти.

В дверь позвонили резко, требовательно, три раза подряд. Я думала, соседи снизу заливают, или пьяный сантехник. Открыла, даже не глянув в глазок.

На пороге стояли трое.

— Здравствуй, Алина, — сказал Марк просто, будто мы были сто лет знакомы, без отчества, без «вы». — А мы соскучились.

Я попыталась захлопнуть дверь, но Денис, блондин, молниеносным движением поставил ногу в проём, заблокировав её. Он улыбался всё той же ангельской улыбкой.

— Не надо, Алина Валерьевна, — мягко, вкрадчиво сказал он. — Мы же только поговорить. Обещаем. Честное слово. Просто поговорим.

— Убирайтесь немедленно, или я вызываю полицию! — прошипела я, вцепившись в дверь.

— Вызывай, — пожал плечами Марк, спокойно, как к себе домой, перешагивая порог и проходя в коридор. Артём и Денис зашли следом, и Денис, не оборачиваясь, захлопнул дверь у меня за спиной. — Позвони, Алина. Скажешь, что трое студентов-первокурсников вломились к преподавательнице в воскресенье вечером. И что дальше? Сама подумай, кому поверят? Нам, детям людей, которые этот город строят, или тебе, одинокой разведёнке с хрущёвки?

Я отступила в глубь коридора, вжалась спиной в холодную стену. Они стояли напротив, заполнив собой всё крошечное пространство прихожей. Трое высоких, сильных, пахнущих улицей, морозцем и дорогим парфюмом парней.

— Чего вы хотите? — спросила я, и голос предательски дрогнул, сорвался на шепот.

Марк шагнул ко мне. Один шаг, второй, третий. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь тонкий шёлк халата, и запах его парфюма — дорогого, терпкого, древесного, с нотками бергамота и табака — заполнил мои лёгкие.

— Я же сказал ещё в четверг, — ответил он тихо, почти ласково. — Тебя. Мы хотим тебя. Всю. Прямо здесь и сейчас.

Он медленно, очень медленно, давая мне возможность отшатнуться, но я не могла, протянул руку и коснулся моего лица. Провёл подушечками пальцев по скуле, по щеке, по губам — сухим, горячим, дрожащим. Я замерла, не в силах пошевелиться. Тело не слушалось команд мозга. Оно горело, плавилось под его прикосновением.

— Марк… — выдохнула я, и это прозвучало не как протест, а как мольба.

— Тсс, — он приложил палец к моим губам, слегка надавливая. — Молчи. Не говори ничего. Просто чувствуй.

Сзади бесшумно подошёл Денис. Я почувствовала его горячее дыхание на своей шее, за ухом. Его руки легли мне на талию поверх шёлка, медленно, успокаивающе скользнули вниз, по бёдрам, и крепко, собственнически сжали ягодицы сквозь тонкую ткань.

— Какая же ты мягкая, — прошептал Денис мне в ухо, и его голос вибрировал, разнося мурашки по всему телу. — Боже, Алина, я представлял это каждую ночь. Как ты пахнешь, какая ты на ощупь.

Артём стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку, и просто наблюдал. Но его глаза горели таким тёмным, неконтролируемым огнём, что от этого взгляда у меня внутри всё сжималось в тугой, болезненно-сладкий узел.

Марк наклонился и поцеловал меня. Медленно, нежно, почти робко. Совсем не так, как я ожидала от этого наглого, самоуверенного мальчишки. Его губы были тёплыми, мягкими, требовательными, и от этого поцелуя у меня окончательно подогнулись колени. Я вцепилась руками в его куртку, чтобы не упасть.

Я не должна была. Я знала, что не должна, что это катастрофа, что это конец. Но когда Денис ловко развязал пояс моего халата и тяжёлый шёлк скользнул вниз, к ногам, оставляя меня в одном белье, я не остановила его. Когда руки Марка легли мне на грудь, а его большой палец нашёл твёрдый, набухший сосок под тонким кружевом, я не просто позволила — я выгнулась ему навстречу, запрокинув голову и застонав.

Они подхватили меня под руки и понесли в комнату. Я не помню, как мы преодолели эти несколько метров. Помню только, что вдруг оказалась лежащей на своей скрипучей, продавленной кровати, а надо мной нависали трое, заполняя собой всё пространство, весь воздух, все мои мысли. Марк, не спрашивая, стягивал с меня трусики, тонкую полоску кружева. Денис расстёгивал свою рубашку, не сводя с меня голодных глаз. Артём уже стоял голый по пояс, и его торс был идеален до одури — рельефный пресс, широкие плечи, дорожка тёмных волос, уходящая вниз, за ремень джинсов.

— Смотри на нас, — приказал Марк, разводя мои ноги в стороны и вставая между ними. — Смотри, Алина, смотри, как мы хотим тебя. Это твоя победа. Ты свела нас с ума.

Я смотрела. Я видела, как напряжены их члены под тканью брюк и джинсов. Я видела не просто похоть, а настоящий голод в их глазах. И вместо последнего страха пришло возбуждение — дикое, всепоглощающее, животное, вымывающее все мысли, все принципы, всю мою взрослую, правильную жизнь.

Марк лёг сверху, нависнув надо мной. Он вошёл сразу, резко, без предисловий, одним сильным, глубоким толчком. Я вскрикнула, вцепившись ногтями ему в спину — от неожиданности, от полноты ощущений, от того, как идеально он заполнил меня. Он был твёрдым, горячим, как расплавленный