Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы - Диана Эванс

Тишина длилась долю секунды и та напряжённая, звенящая пауза, что бывает перед обвалом. Потом рёв. Но не ярости и не угрозы. Это был хор. Сотни голосов, от басовито-гудящих до пронзительно-свистящих, слившихся в один, древний и могучий, наполненный такой скорбью и таким ликованием, что от него сжималось сердце. Звук прокатился по земле видимой волной, заставив песок вибрировать, как воду, а сам воздух дрожать и искриться. Эстрид инстинктивно вжалась в землю, плечи поднялись к ушам, ожидая удара, всепоглощающего пламени…

Но драконы не нападали. Они… пели.

Глубокие, гортанные звуки, от которых дрожали не только кости, но, казалось, самые частицы пространства вокруг. Мелодия, лишённая человеческой гармонии, похожая на вой ветра в глубоких ущельях, на шёпот древних камней, на гул магмы в земной толще. В этом была скорбь долгого ожидания и надежда, пробивающаяся сквозь толщу веков.

Это был гимн. Гимн ей.

— Они приветствуют тебя.

Архайон не присоединился к пению. Он стоял неподвижно, как изваяние из чёрного обсидиана. Его жёлтые глаза пылали холодным огнём, но в них не было радости или умиления. Только холодная, безжалостная оценка. Взгляд хирурга, скальпелем вскрывающего оболочку, чтобы увидеть, что же скрывается внутри.

— Но одного их признания мало.

Эстрид резко подняла голову, встретив его взгляд. Иррациональная злость, потомок беспомощности, на мгновение затмила страх.

— Чего ты от меня хочешь⁈

Дракон медленно прищурился, узкие щелочки глаз стали ещё уже. Из его ноздрей, похожих на пещерные входы, вырвалась струйка густого, чёрного дыма, пахнущего грозой и расплавленным металлом.

— Доказательств.

И прежде чем его слова отзвучали в её сознании, из рядов выступил другой. Синий дракон шагнул вперёд.

Его чешуя переливалась всеми оттенками морской глубины — от лазурного до почти чёрного индиго, играя на странном свете, как волна под полуденным солнцем. Но глаза, ярко-оранжевые, горели не любопытством новичка — в них плясал открытый, дерзкий вызов. Он был молодым, сильным, полным буйных сил, одним из тех, кто верил в когти и пламя, а не в пыльные легенды.

— Докажи, — прошипел он, и горячий, солёный на вкус пар вырвался из его ноздрей, заклубившись в воздухе.

Его когти, синие и отточенные, с глухим стуком впились в песок, тело напряглось, готовясь к стремительному прыжку или удару хвоста. Это не была прямая атака. Это был вызов на поединок, на проверку силы.

Архайон не остановил его. Не произнёс ни звука. Он лишь отклонил голову, его жёлтый взгляд теперь был прикован к Эстрид. Он ждал. Ждал, что сделает эта хрупкая, дрожащая тварь в лице его богини.

И тогда Эстрид вскинула руку. Не думая и не рассчитывая. Чисто инстинктивно, как отшатываются от огня или заслоняются от удара. Просто жест отторжения, защиты, желания оттолкнуть назойливую угрозу.

Воздух перед ней взорвался. Огонь.

Но не адский, не обжигающий смертью дракона. Это был другой огонь — чистый, ослепительно золотой, как её внезапно вспыхнувшие, ставшие совсем нечеловеческими, глаза. Пламя вырвалось не из воздуха вокруг, а прямо из её раскрытой ладони, не касаясь кожи, не причиняя боли, и ударило в песок в полушаге от лапы синего дракона. Раскалённый след лег на землю, и песок мгновенно оплавился, превратившись в чёрное, дымящееся стекло.

— Ты посмел⁈ — её голос прогремел, как подземный гром, хотя её губы не шевелились. Звук родился прямо в воздухе, в пространстве между ними, давлением воли.

Язык драконов. Древний, полный гортанных вибраций и свистящих обертонов. Она заговорила на нём. Сама того не желая, не понимая.

Молодой синий дракон отпрянул, как от удара хлыста. Его чешуя на загривке и вдоль хребта вздыбилась, зашелестела от чистого, животного страха. Старейшины в первых рядах замерли, их древние, мудрые глаза расширились, отражая золотой отблеск. В их взглядах мелькнуло нечто большее, чем уважение к силе, — почтительное, болезненное узнавание.

А Архайон… Его чёрные, отполированные, как воронёная сталь, когти, до этого полувыпущенные в готовности, наконец мягко, бесшумно втянулись в свои ножны из плоти. Но в его взгляде, устремлённом на Эстрид, не было ни капли облегчения, ни тени торжества. Только глубокая, ледяная настороженность. Как будто он увидел не подтверждение надежды, а начало новой, ещё более страшной загадки.

— Доказательство, — прошипел он снова, тихо, почти для себя.

Но это не значило, что он верил. Это значило, что игра только начиналась.

* * *

Ночью ей приснилось.

Нет. Это было не сновидение. Она вспомнила. Ярко, остро, как вспышка боли. Холодные, бесконечные мраморные залы, уходящие в сияющую даль. Золотой, плотный, почти осязаемый свет, льющийся не с солнца, а с самого неба, словно оно было куполом из расплавленного благородного металла. И она, но не она, другая. Высокая, величественная, с фигурой, высеченной из белого мрамора, и с пустыми, бездонными глазами цвета зимнего неба. В тех глазах не было ни жалости, ни любви, ни гнева — только безразличие вечности. И Архайон, но не чёрный, а золотой, как само это небо, сияющий внутренним светом. Он стоял рядом, огромный и верный, его мощное, переливающееся крыло бережно прикрывало её хрупкое с человеческой точки зрения плечо, создавая тень-убежище.

— Ты вернёшься, — сказал он той богине, и его голос, обычно непоколебимый, дрожал от немыслимой для такого существа эмоции — от скорби.

Но когда нынешняя Эстрид, заточённая в этом воспоминании-сне, протянула руку, желая коснуться его, тень прежней владычицы взметнулась. Холодные, твёрдые, как алмаз, пальцы впились в её запястье с такой силой, что хрустнули кости (или так показалось во сне). Голос, звучавший как звон разбивающегося хрусталя, прорезал пространство:

— Ты не займёшь моё место. Ты лишь сосуд. Пустой и бренный.

Эстрид проснулась с беззвучным криком, застрявшим в спазмированном горле. Её рука, та самая, что была схвачена во сне, горела, будто обожжённая льдом, и на запястье, на бледной коже, на мгновение проступили, а затем растаяли, как иней, отпечатки пяти тонких, острых пальцев.

Глава 4

Утром лагерь, некогда единый в порыве приветствия, начал тихо, но ощутимо разделяться.

Эстрид верили старейшины — древние, покрытые шрамами, похожими на карты былых битв, драконы. Они помнили истинную силу богини, её холодную, всесокрушающую волю, и узнали её отзвук в том золотом, безжалостном огне. Их преданность была глухой, как преданность скалы солнцу, что её высекло. Молодые же были впечатлены проявленной мощью — это было зрелищно и неоспоримо. Но их преданность была хрупкой, как первый лёд, основанной на силе сегодняшнего дня, а не на вере в прошлое. Им нужны были чудеса и победы, а