Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики 2 - Дия Семина

— Неужели она тебя уже выгнала? Вот тварь какая. Она там?

— Уже умчалась, прилетела, накричала, как чайка, сама скидала мои вещи в простыни и выкинула, что хоть случилось? И куда мне?

— Так, ты только не волнуйся, на мельнице был пожар. В другой стороне города, вы и не услышали, да и дыма из-за домов не видно. Но Савелий сейчас в госпитале, прогноз утешительный, однако к нему не пускают. Вот мегера и решила быстрее навести свои порядки. Надеется, что брат помрёт. Тварь, просто тварь, а не женщина.

— Мать честная. Раненый?

— Да, и за графа я не пойду. Поедем домой к Шелестовым.

— Ой, вот туда увольте, лучше под мост! — Прасковья обхватила себя руками и гордо подняла голову. Прям хоть памятник «Непокорная» с неё ваяй. Этого мне только не хватало, уламывать старушку, принять место и приют:

— А куда? Какой мост, мне не до шуток, няня! Честное слово, не упрямься.

— А я и не шучу, что Марья, что Лидка, всё одно, мымры.

— Та-а-а-ак! Чем дальше в лес, тем толще бегемоты. А куда? В деревню? Комнатку тебе снять?

— А ты как без меня? Тебя ж заклюют, может, ну его всё это, поедем вместе, а? — она перешла на старческий безотказный способ уговоров, чтобы у меня проснулась совесть, чувство вины и прочие разрушительные чувства. Как будто они засыпали.

— Вот, у меня есть ещё немного денег, этого тебе хватит, эти купюры себе оставлю, а скрутку забирай и не спорь. Через пару месяцев, авось всё разгребу, тогда решим, как быть дальше. Поезжай в имение, там спокойнее. Я напишу, как и что с Савелием. Туда ехать-то далеко?

— Семь вёрст от последнего городского столба, недалече.

В глазах няни блеснули слёзы, губы дрогнули, она протянула ко мне руки, и мы обнялись. Она единственный мой самый близкий и понимающий человек сейчас. Как я без неё, понятия не имею. Но так надо и нельзя ей показывать, что я боюсь.

В крайнем случае, о котором я даже боюсь думать, просто выйду замуж за кобеля Модеста, и пока он будет бегать по бабам за вдохновением, проживу безбедную, насыщенную жизнь светской львицы. Чем не вариант, если, конечно, Лидия не засадит меня в тюрьму.

— На карету тебе хватит, там не шикуй, вряд ли будут ещё деньги, прорвёмся, поезжай. Всё будет хорошо…

Извозчик, что меня привёз, так и стоит неподалёку, не уезжает, предчувствуя, что ему сейчас перепадёт жирный заказ. Быстро договариваемся о цене, помогаю загрузить вещи и няня, словно вспомнила, обернулась, обняла меня и прошептала:

— Ты только Савелия не бросай, он ведь сестре своей отказал во всём, пока эту мельницу-то свою переделывать будет, да теперь-то чего переделывать. Вот у них скандал-то и разразился, уж она его костерила. Кричала, что по миру её с детьми пустил, а у самой-то целый доходный этаж. Всё, что она сейчас делает, это супротив его воли, она ему мстит. Не бросай мужика. Любит он тебя, вот тебе крест любит.

— О МОЙ БОГ! — в моей голове внезапно сложился ужасный пазл. Но я пока сама не могу поверить, что Лидия могла решиться на такое, только из-за того, что Савелий ей отказал в поддержке. Ведь она о трагедии узнала, чуть не первой, и сразу с бумагами примчалась.

А я всё ещё верю в людей… Даже собственная смерть от сливок в кофе меня ничему не научила, а ведь это тоже был кто-то «по-настоящему близкий».

— Алёна, соберись! — рычу на себя и пытаюсь осознать ситуацию, теперь уже без эмоций, иначе нам не вытянуть, заклюют.

Глава 3. У Бога нет других рук, кроме наших

Няня уехала в деревню, а мне пришлось искать городской извоз, и, как назло, не одной кареты поблизости.

— Анна Ивановна, я вас могу подвезти, пока дел-то нет, барин в больнице, но с ним всегда Фадей, а я при доме.

— Остап Макарович! Ух, испугалась. А вам не попадёт, сами знаете от кого? — я и правда испугалась его низкого голоса за моей спиной, но, когда поняла, что это наш надёжный кучер, обрадовалась, но ненадолго, катаклизм по имени «Лидия» и его заденет, тут и к гадалке не ходи.

— Да попадёт. Она, как с цепи сорвалась, придётся новое место искать. Тут уж не привыкать…

Он хмыкнул, видать уже стычка с Лидией произошла, отряхнул от сенной пыли свои рукава и ждёт распоряжений. А мне его так жаль, не его лично, ведь такого человека быстро возьмут на работу, а мы, точнее, я, останусь без опытного кучера.

Однако к особняку Шелестовых нельзя на этой карете подъехать. Интуиция подсказывает, что новость о пожаре на мельнице ещё не достигла ушей моих новых родителей, и чем дольше они останутся в неведении, тем больше я успею сделать.

— Так, есть идея, сейчас напишу записку Герману Фирсовичу, он вас пока при фабрике оставит, туда с экипажем и перекочуете, здесь, если что Акулине помощь раз в два дня заезжайте, если у неё срочных дел нет, то возвращайтесь на фабрику. Я скоро разберусь с делами, пойму, что происходит, и как со всем этим быть, потом и Савелий Сергеевич поправится, всё решит. А вас очень жаль терять, как работника.

Остап смущённо улыбнулся.

Пришлось пройти на хозяйственный двор, и в карете карандашом написать записку, не с распоряжениями, а с просьбой. И прежде всего, не паниковать и не поддаваться на провокации Лидии Сергеевны.

— Вот записка, лично Герману в руки, а на словах скажите, что я их не оставлю, просто сейчас очень непростые времена, такое бывает, но потом, если выстоять, то будет всё гораздо лучше, чем было.

— Вы, Анна Ивановна, очень изменились. Ваши слова, да богу в уши!

— У БОГА НЕТ ДРУГИХ РУК, КРОМЕ НАШИХ! — произнесла эту самую значимую для меня фразу, и слеза скатилась по щеке. Негусто у Бога с крепкими руками, ой негусто…

— Храни вас Бог, может, так и надо, испытания-то по силам даются.

— Видимо, да. Вы меня только высадите за дом два до нашего особняка, не хочу, чтобы родители видели.

— Как прикажете. Ежели вам извоз-то будет нужен, то вы до фабрики на городском, а я уж вас по городу…

— Конечно, другого варианта у