Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! - Алекса Рид

Комната. Моя комната.

Она была крошечной. Узкая железная кровать с тощим матрасом и не первой свежести серым бельём. Стол под окном, на котором остались следы от чьего-то стакана.

Кривое зеркало в простой раме на стене. И холод. Леденящий, проникающий сквозь щели в раме холод. Из окна, выходящего на задний двор и ещё более мрачные стены, дул тонкий, злой ветерок.

И я улыбнулась. Широкая, искренняя, почти детская улыбка растянула мои губы.

Она была моей. Полностью. Ничьей больше. Никто не войдёт сюда без моего разрешения. Никто не посмотрит на эти стены с презрением. Никто не будет диктовать, как тут должно быть.

Я поставила чемоданчик на пол, подошла к окну и плотнее прикрыла створку, заткнув дырку в раме плотком из сумочки. Потом обернулась и окинула взглядом своё царство.

Свобода пахла пылью, промозглым холодом и плесенью. И она была восхитительна.

Потом я подошла к зеркалу. В его мутной поверхности отразилась женщина с растрёпанными от дороги волосами, с горящими глазами и неестественно узкой, перетянутой талией. Последний доспех старой жизни.

Я медленно, не торопясь, стала расстёгивать крючки и шнуровку сзади. Каждый освобождённый крючок — лёгкий вздох. Каждый ослабленный виток шнурка — приток крови, покалывание в онемевшей коже. Наконец, я стянула с себя этот жёсткий каркас, этот «бархатный кандал», и швырнула его на кровать.

Он лежал там, уродливый и пустой, как сброшенная кожа.

Я взяла его, открыла крышку старого, ржавого мусорного ведра у двери и бросила корсет внутрь. Он глухо шлёпнулся на дно.

Больше он мне не понадобится. Никогда.

Я выпрямилась, вдохнула полной, наконец-то свободной грудью холодный воздух СВОЕЙ комнаты и подошла к столу. Завтра — собеседование. Генерал Рихард Вальтер. А сегодня… сегодня мне нужно было привыкнуть к тому, как звучит моё собственное дыхание в тишине. Моей тишине. Моей комнате. Моей жизни, которая только начиналась.

Глава 3

«Фрейлейн»

Утро врезалось в сознание лезвием мороза, пробивавшегося сквозь щели в раме. Я проснулась не от солнца — в комнатушке его было не больше, чем надежды у старой девы, а от пронзительного холода и адреналина, уже бьющего в виски. Сегодня.

Сегодня могло измениться всё.

Вчера, едва освоившись, я отправилась в единственную солидную лавку в Старом Порту и, сжав сердце, обменяла пару брошей и серьги матери на скромную, но реальную сумму.

Деньги пахли не духами и не пудрой, а медью, потом и решимостью. На весомую сумму я купила платье. Простое, тёмно-серое шерстяное, строгого покроя, с высоким воротником и длинными рукавами. Ни кружев, ни бантов. Одежда для дела, а не для показа.

И никакого корсета. Впервые за взрослую жизнь я надела платье и просто застегнула его на пуговицы сбоку, позволив телу дышать, двигаться, быть таким, какое оно есть. Это чувство, приятная лёгкость, естественность, почти неприличная свобода движений, было опьяняющим.

Я проверила часы-луковицу, бережно извлечённые из чемодана. Боже, уже так поздно! Я рассчитала время с запасом на извозчика, но в этом проклятом районе в столь ранний час не оказалось ни одной свободной кареты. Лишь замёрзшие разносчики да угрюмые рабочие, бредущие на заводы.

Что ж. Значит, пешком.

Я накинула потрёпанный, но тёплый плащ, застегнула его на все крючки, крепко завязала ленты шляпки и вышла в холод. Морозный воздух обжёг лёгкие, но не согнул. Напротив, он будто закаливал решимость, делал её острой и ясной, как сосулька.

Я зажала в рукавице бумажку с адресом штаба и пошла. Быстро. Очень быстро. Подол платья мешал, высокий снег набивался в ботинки, но я почти бежала, проклиная узкие, скользкие улочки. Я должна прийти одной из первых. Должна показать свою пунктуальность, свою готовность, своё рвение. Это была моя единственная ставка.

Мысли скакали, как испуганные зайцы. 'А что, если он спросит о прошлом? О муже? Нужно ли врать? А если узнает? Говорят, он нетерпим к неудачникам. А я ли не неудачница? Брошенная жена, без гроша, без репутации… Нет. Я — опытный секретарь с безупречным почерком и знанием этикета. Я повторяла это про себя, как мантру, выдыхая белыми клубами пара.

Поглощённая своими мыслями, я на полном ходу вылетела из переулка на чуть более широкую улицу и с размаху врезалась во что-то твёрдое и непробиваемое, как каменная стена.

«Уфф!» — вырвалось у меня, и я отлетела назад, потеряв равновесие. Но прежде чем шлёпнуться в грязный снег, чья-то сильная рука схватила меня за локоть, резко и жёстко, вытянув обратно на твёрдую почву.

— Осторожнее! — прогремел над головой низкий, как отдалённый раскат грома, голос. — Так можно и себя покалечить, и прохожих потревожить.

Я подняла взгляд, ещё ничего не видя от неожиданности и лёгкой паники. Передо мной был мужчина. Очень высокий, в длинной шинели стального цвета с генеральскими аксельбантами на могучем плече. Шинель была расстёгнута, и под ней виднелся тёмный мундир, увешанный орденами.

Лицо… Лицо было таким, что дыхание перехватило уже по другой причине. Суровое, высеченное будто из гранита, с резкими скулами и твёрдым подбородком, скрытым аккуратной, коротко подстриженной бородой тёмно-каштанового, почти шоколадного цвета. Такого же цвета были густые волосы, прядь которых выбилась из-под фуражки.

Но больше всего поражали глаза. Холодные, пронзительно-серые, как зимнее небо перед бурей. И шрам. Белая, узкая полоска, рассекавшая левую бровь и уходившая в волосы на виске, добавляла лицу не уродства, а дикой, опасной харизмы. Дракон. Чувствовалось с первого взгляда — в его осанке, в том, как он смотрел, будто оценивая угрозу или слабость.

И сейчас эти глаза смотрели на меня с явным неодобрением. Я почувствовала себя не просто неловко, а крошечной, глупой девочкой, влетевшей под ноги важной персоне.

— Я… я прошу прощения, — выпалила, пытаясь высвободить локоть из его железной хватки. — Я нечаянно. Отпустите, пожалуйста.

Он не сразу разжал пальцы, ещё секунду изучая моё раскрасневшееся от мороза и смущения лицо, мой скромный наряд, мою явную спешку.

— В такую рань и с такой скоростью — обычно бегут либо от закона, либо на пожар, — заметил он сухо.

— Вы что, подпадаете под одну из этих категорий?

— Нет! — огрызнулась я, наконец выдернув руку. Грубость его тона задела за живое. — Я просто… спешу. У меня дела.

— Дела, — повторил он, и в голосе послышалась едва уловимая насмешка.

— И куда же это вы мчитесь с таким самоубийственным рвением, фрейлейн?

«Фрейлейн». Он принял меня за незамужнюю. Горькая ирония этого кольнула.

— Это не ваше дело, — сказала я, поднимая