Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

По коже пробегает ледяная волна, когда я щелкаю выключателем и свет выхватывает из темноты черно-белую плитку, испещренную темными, уже подсохшими брызгами. Ими, вероятно, забрызганы и фасады шкафов, но темное эбеновое дерево — отличный союзник, оно скрывает грехи. Глухо вздохнув, я выключаю конфорку и бреду к бельевому шкафу, где за пачкой бумажных полотенец храню свой —арсенал для чрезвычайных ситуаций. Слава богу, я покупаю их оптом.

Я методично раскладываю их на полу, используя максимальную впитывающую способность. Потом в ход идут гигиенические прокладки — я вскрываю каждую, разворачиваю, превращая в абсорбирующие салфетки. Расправившись с трехмесячным запасом, я перехожу к туалетной бумаге. Протерев шкафы до скрипа, я упаковываю весь кровавый компресс в двойные мусорные пакеты и прячу их в потаенном шкафу под лестницей. Далее — швабра, ведро и литры отбеливателя. Этой уборки, конечно, недостаточно, чтобы обмануть судмедэкспертов, и я мысленно ставлю себе напоминание купить перекись водорода. Одно из немногих преимуществ отношений с серийным убийцей — это знание о том, как заметать следы.

Ксеро. Ксеро Гривз провел свои последние часы в камере смертников в одиночестве и отчаянии — из-за меня. Из-за моей трусости.

Горе накрывает с головой, внезапное и всесокрушающее, как цунами. Ноги подкашиваются, и я падаю на колени на все еще влажный от отбеливателя кафель, давясь беззвучными, горькими всхлипами. Боль разливается в груди, тупая и тяжелая, затмевая даже ощущение синяков на шее.

—Прости меня, малыш, — вырывается у меня шепот, смешанный со слезами.

Его казнили бы уже несколько часов назад. Я поклялась составить ему компанию в последние мгновения, пока он будет умирать на электрическом стуле, но оставила единственного мужчину, который когда-либо любил меня по-настоящему, умирать в одиночестве. Это непростительно. Я также пропустила нашу свадьбу — ту, что должна была состояться в тюремной часовне, а за ней — три коротких часа —супружеского свидания. Ксеро умер сегодня среди врагов, потому что я не смогла переступить через свою травму. Это чувство вины будет преследовать меня до самой моей смерти.

С трудом сглотнув ком в горле, я поднимаюсь с пола. Движение за окном приковывает взгляд к неосвещенному саду, где, клянусь, среди деревьев замерла темная, высокая фигура.

—Позвони доктору Сэйнт, — бормочу я себе под нос, с новой силой жалея, что позволила Ксеро уговорить себя отказаться от таблеток. Вместо привычной наркотической дымки, в которой я существовала с колледжа, меня теперь настигает мучительная, режущая ясность.

Час спустя, после самого долгого и жесткого душа в моей жизни, я наношу слой консилера, чтобы скрыть багровые отпечатки пальцев на шее. Затем накладываю макияж, как обычно, — не глядя себе в глаза. Когда я сказала, что у меня не было галлюцинаций больше года, я имела в виду людей или предметы за пределами зеркала. Отражающая поверхность — это отдельное царство, тронный зал монстра, который носит мое лицо. Из-за спектрофобии я не могу убежать от нее — ни в видеозаписях, ни на фотографиях, ни даже в лужах. Так было всегда. Двойник преследует меня в каждом отражении.

Я пыталась описать ее доктору Сэйнт, но слова застревали в горле. Чем она отличается? Она — точная моя копия, движется синхронно, повторяет каждый жест. Но она — злая. Это странно, потому что я могу часами смотреться в зеркало, укладывая непослушные кудри или обесцвечивая левую прядь волос до платинового оттенка. Если зажмурю один глаз, то могу даже аккуратно осветлить правую бровь, чтобы та соответствовала левой. Сосредоточиться на одной детали — просто. Невозможно увидеть целое. Увидеть ее целиком.

Отведя взгляд, я натягиваю черное кожаное платье-корсет — подарок от Ксеро — и чулки с вышитыми серебряными змеями. Длинные перчатки скроют царапины на руках, а массивное колье отвлечет внимание от синяков. Добавив тяжелое серебряное распятие, его последний подарок на день рождения, я спускаюсь в гримерку. Изначально это была просто большая кладовка, но мама разрешила мне вынести весь хлам и выкрасить стены в цвет хромакея. Здесь я записываю подкаст и ролики для соцсетей, которые пока покрывают расходы, пока я не найду издателя для своей книги.

Сердце колотится так бешено, что я чувствую его вибрацию глубоко внизу живота. Это та самая реакция, что преследует меня с момента первого убийства, когда дикий выброс адреналина прилил кровью не только к мышцам, но и куда-то глубже. Доктор Сэйнт называл это —возбуждением, индуцированным насилием, объясняя травматической реакцией организма. Я искала в интернете — такого термина не существует. Доктор, вероятно, выдумала его, чтобы я не чувствовала себя окончательным уродом. Я не садистка — это подразумевало бы удовольствие от причинения боли. Со мной не так. Но и нормальным это не назовешь.

Во мне нет ничего нормального. Нормальная женщина не влюбилась бы в фотографию убийцы. Не слала бы ему письма через день, не принимала бы подарки и предложение руки и сердца. Не бросила бы любовь всей своей жизни у алтаря, а потом не испытала бы этот предательский трепет, вонзая нож в глотку другого мужчины на своей кухне. Я преодолеваю усталость, травму и боль ради Ксеро. Он бы хотел, чтобы я дала его фан-клубу достойное завершение.

Настроив кольцевую подсветку, я захожу в аккаунт OfficialXerofan клуба, выбираю фон и начинаю трансляцию.

—Добрый вечер, фанаты Ксеро, — мой голос звучит хрипло. — С вами ваш президент… с новостями от самого Ксеро.

Дрожащими пальцами я разворачиваю его последнее письмо. Я так пристально вглядываюсь в угловатый, уверенный почерк, что буквы начинают расплываться от навернувшихся слез. Больше никогда. Больше никогда я не испытаю этот сдавливающий грудь трепет, заходя в почтовый ящик в ожидании нового конверта. Не услышу ранний звонок с тюремного двора, не получу тайного сообщения, фотографии, видео. Эта глубокая, почти мистическая связь с другим человеком оборвана навсегда.

Потому что он мертв.

Есть причина, по которой я влюбилась именно в убийцу. Его душа была запятнана так же, как и моя. Человек, убитый сегодня, был не первым. И, учитывая, как старательно мама с папой держат меня на расстоянии, я ловлю себя на мысли: а сколько еще смертей скрывают мои подавленные воспоминания?

Я моргаю, и две тяжелые слезы скатываются по щекам, оставляя на пудре влажные дорожки. Звонок уведомления отвлекает меня. На экране уже сотни сообщений в чате, все они требуют услышать последние слова Ксеро.

—Хорошо, — прочищаю я горло. —