Уроки любви и предательства (от) для губернатора-дракона - Лера Виннер

Рейвен равнодушно пожал плечами и отошёл назад:

— Решать вам. Я лишь предлагаю варианты. Первый — всё остаётся, как есть, завтра на рассвете барон Хейден вместе с супругой будут казнены на площади как мятежники. Второй — завтра на рассвете они сядут в карету и в сопровождении обоза со всем необходимым отправятся в Лавьел. После этого вы придете ко мне и останетесь в моей спальне на месяц.

Он и правда предлагал мне сделать выбор — бесстрастно, холодно. Так бесконечно жестоко.

— Что, если я не приду?

На этот раз скрывать дрожь в голосе не было смысла, и тратить на это остатки сил я не стала.

Граф Рейвен взглянул на меня прямо, и вдруг улыбнулся по-настоящему, красиво, обворожительно.

— Вы придете. Потому что с того момента, как вы переступили порог этого кабинета и осмелились о чём-то меня просить, вы принадлежите мне.

Лишь теперь я начинала понимать, как жестоко ошиблась в момент, когда посмела надеяться на его великодушие.

И всё же, у меня не было даже этого иллюзорного выбора.

— Хорошо. Но у меня есть условие.

Он качнул головой, выражая немалое, и, казалось, вполне искреннее удивление:

— Вот даже как? И какое же?

Вероятно, было бы правильно просить его о снисхождении к себе, о капле понимания, о самой маленькой, но отсрочке.

Вместо этого я заставила себя собраться и озвучить свою просьбу тихо, но твёрдо:

— Сегодня. Вы дадите им свободу сегодня.

Глава 2

Слово матери

— Будь ты проклята, Стефания!

След от тяжёлой, резкой, болезненной пощёчины горел на лице огнём, а в уголках глаз выступили слезы.

Из-за них свет десятков зажженных в тюремном дворе факелов расплывался в бесформенные пятна, но так было даже лучше.

Так я не видела и не чувствовала на себе ни тяжёлых от любопытства взглядов, ни затаенных усмешек, не слышала откровенных перешептываний за спиной.

На нас многие смотрели — тюремщики, конюхи, женщины, готовившие для заключённых еду.

Даже граф Рейвен смотрел — он приехал, чтобы лично помиловать барона Хейдена. То ли для того, чтобы унизить, то ли потому что хотел стать свидетелем именно этой сцены.

Отвернувшись, матушка села в предоставленный им для путешествия экипаж, скрылась в темноте.

Отец по-прежнему стоял рядом с открытой дверцей, но смотрел не на меня, а вдаль — вероятно, на нового губернатора Мейвена.

Они с матушкой выглядели лучше, чем я предполагала, хотя и были очень бледны. К счастью, в местной тюрьме они не подвергались пыткам и чересчур серьёзным лишениям, и за это Чёрному дракону, вероятно, следовало сказать спасибо.

Вот только благодарить его у меня не поворачивался язык.

Мне и без того это предстояло — говорить ему «спасибо» за свой позор, смиренно кланяться и терпеть, терпеть, терпеть. Ведь в одном он был прав безоговорочно — сделав свой выбор и дав ему слово, я обязана была держать его до конца.

Когда днём он тоже дал своё согласие, бросил мне, как милостыню, равнодушное «Будь по-вашему», я сразу же поспешила в тюрьму.

Гонец губернатора, сопровождавший меня, посетил начальника-распорядителя, чтобы передать высокий приказ, а после меня сразу пустили к родным. Те несколько часов, что требовались графу Рейвену для оформления официального приказа о помиловании, я могла провести с ними, и это стало настоящим счастьем.

Отец не сразу узнал меня, зато матушка залилась слезами, бросаясь мне на шею.

С тех пор, как барона одолел недуг, она привыкла выполнять каждую его прихоть.

Верила ли она, что удавшийся мятеж поможет ему исцелиться?

Я не могла и не хотела спрашивать об этом.

За те полгода, что мы не виделись, она порядком пополнела, а глаза её загорелись неприятным мне огнём.

В отведённое нам время я не задавала неудобных вопросов, но рассказывала о своей жизни в столице, о Королевском Театре и нарядах, которых носили актрисы.

Наконец признавший меня отец слушал преимущественно молча. В то время как матушка неискренне восторгалась услышанным, он лишь изредка отпускал колкие злые реплики, но даже это меня больше не раздражало.

Теперь, когда я точно знала, что они будут жить, подобное казалось сущей мелочью.

Короля Аарона никто не назвал бы беспощадным диктатором, но в вопросах, касающихся целостности государства, он был неумолим. Решение любого губернатора казнить пусть даже несостоявшегося и неудачливого мятежника не вызвало бы у него ни малейшего недовольства.

Чего нельзя было сказать о решении прямо противоположном.

Граф Рейвен пошёл на определённый риск, — недопустимый риск для того, кто всего несколькими днями ранее вступил в должность, — и, понимая это, мне в самом деле не следовало роптать.

Напротив, я должна была радоваться. Провинция Лавьел находилась достаточно далеко от нас, чтобы они не увидели моего падения.

При мысли о том, что мне предстояло после их отъезда, сердце сжималось от страха и неверия, но я не могла позволить себе эту слабость.

Слабость задумываться, горевать или сожалеть.

Мне почти удалось провести их и саму себя.

Мне удалось бы, если бы в самый последний момент, всего за несколько минут до того, как в двери камеры повернулся ключ, матушка не спросила меня о том, каким чудом я сумела убедить это чудовище, Чёрного дракона Рейвена, помиловать их.

В полутемной тесной камере повисла гнетущая тишина.

Я обязана была, но не сумела солгать им.

Никто и никогда не поверил бы, что это существо проявило сострадание в ответ на доброе слово.

Рассказывая правду, я ожидала слез матери и гневных криков отца. Боялась, что он откажется принять помилование, предпочитая умереть, но не допустить моего позора.

На деле же всё вышло не так.

Ответом на мои попытки объяснить, уговорить, убедить их в том, что всё обязательно будет хорошо в конечном итоге, стало ледяное молчание.

Отстраненная и гордая, матушка покинула место своего заточения первой, отец последовал за ней.

Я сопровождала их до готового к отъезду экипажа и обоза, обещанного графом, но никто из них даже не оглянулся, чтобы проверить, иду ли я за ними.

Времени на прощание у нас было не так много, да и нам не следовало проявлять чувства на глазах у чужих людей, жаждущих только зрелищ.

Всё так же молча я потянулась к матери, чтобы обнять напоследок, но вместо ласки получила пощёчину.

Барон не попытался вмешаться или укорить жену, лишь стоял и смотрел мимо меня, и в его направленном на дракона-губернатора взгляде читалась отчаянная и