Любовь(ница) - Ария Тес

Она кивает и подхватывает свой бокал антистресса.

— Да, но… ты же понимаешь. Раньше вы никогда не жили вместе. Не бесит?

Жму плечами.

На самом деле, нет, не бесит. Последние десять месяцев — это самая счастливая пора моей жизни. Так нельзя говорить. Эти десять месяцев омрачены смертью отца Анвара, но… черт возьми! Не получается притворяться. Якуб Магомедович никогда меня не любил, и даже больше...ну, или меньше. Он никогда не считал меня за человека и никогда не относился серьезно. Даже после рождения Авы я так и осталась для него пятном. Совсем нераздражающим. Никаким. Он всегда меня игнорировал, и единственный момент, когда я ощутила на себе силу его эмоций — был момент… тот… давно… который бахнул восемь лет назад. Он разделил мою жизнь на «до» и «после», поэтому… нельзя так говорить, но я ничего не чувствую. Единственное, о чем я сожалею, это Вар. Он сильно переживает, хотя и старается не подавать вида, но я его слишком хорошо знаю, чтобы суметь прочитать между строк...

— Ты знаешь… все складывается очень хорошо. У нас… у нас правда все отлично. Сначала было непривычно, что Вар не уезжал вечером, а оставался с нами и… — снова краснею.

Я не люблю говорить на тему своих отношений. У меня есть повод. Наши отношения в обществе осуждаются, и всем плевать, почему так сложилось. Никто не хочет становиться на мое место, на его место. Я для них — любовница при живой жене, и всем плевать, что я была до нее. Мы познакомились, когда мне было восемнадцать, а ему двадцать три. Два года мы встречались, жили вместе и любили друг друга. А потом все рухнуло. Якуб Магомедович позвал к себе Анвара и поставил ему ультиматум: он должен жениться на дочери его партнера, либо может попрощаться с креслом директора фирмы.

Сложное время.

И еще восемь сложных лет дальше, ведь он просил меня понять. Анвар очень много работал и учился, чтобы занять это место. Он знал, что у него все получится, если не больше. Он просил меня потерпеть и обещал, что ничего не изменится. Говорил, что не будет ее любить, что я — его женщина. Что нужно просто потерпеть. И я согласилась…

Восемь лет я ждала своего часа. Терпела. Плакала в подушку ночами, но верила, что однажды настанет наш час, а сейчас… сейчас он наконец-то настал.

— Ладно, — Алена мягко успокаивает меня и уводит тему из острой в более радужную, — То есть, скоро вы наконец-то откроетесь? Тебя ждать на пышных приемах, как будущую госпожу Исмоилову?

Улыбаюсь. У меня снова подрагивают пальчики, ведь… господи, неужели все сложится?..

— Я думаю… я думаю, что он сделает мне предложение на Новый год.

— Долго он тянул.

Цыкаю.

— Ален, полгода прошло с его развода.

Подруга выгибает брови.

— Вот именно. Чего он тянет?

— Это… неприлично.

Я чувствую, как губы горят, когда с них падают эти слова. Потому что я знаю, какая будет реакция. Алена ничего не отвечает, но ее взгляд слишком многозначительный, чтобы его не понять.

Это больно. И обидно. И еще… я чувствую себя такой идиоткой, что мне моментально становится неуютно. Сжимаю свои руки и смотрю в окно. Снежинки продолжаю падать, но настроение вмиг улетучивается.

— Я знаю, что ты думаешь, — шепчу, — Но ты просто не понимаешь.

— Давай не будем говорить на эту тему, хорошо? Я не хочу ссориться.

Киваю пару раз. Я тоже не хочу ссориться. Мне слишком хорошо известно, что Алена думает по поводу Анвара. Она мне уже высказывала. Как и мама. Как и остальная моя семья.

Я допускаю ошибку, а Анвар мной крутит.

Это неправда! Просто они все действительно не понимают…

В носу начинает покалывать, но плакать я себе запрещаю. Путь в любом случае пройден, какой уже смысл? Все закончилось.

Натягиваю улыбку на лицо, поворачиваю голову обратно, чтобы заглянуть ей в глаза и вывести тему в другое русло: то есть, на ее отношения. Но я просто не успеваю…

Слух улавливает родное имя, и это все. Это фаталити…

— …с Анваром, да.

Перевожу взгляд на двух девушек примерно моего возраста. Они смеются и занимают столик прямо за моей спиной, а я вся обращаюсь вслух. Нутро поднимается. Липкое ощущение того, что все услышанное дальше станет очередной пыткой, не отпускает.

Страх.

Мне страшно, но я не могу перестать…

— Ты уверена?

— Сто процентов. Моя сестра общается с Василиной Егоровой.

— С ней много кто общается. Наследница такого большого бизнеса — это всегда видная фигура.

— Ты не поняла. Они общаются настолько близко, что Василина попросила ее быть подружкой невесты!

Подружка невесты?..

— Ууу… как это современно.

— И как это будет богато. Надеюсь, она сможет достать мне приглашение на эту сходку самых шикарных мужчин нашего города и половины Европы!

— То есть это не прикол.

— Да не прикол это! Я сто раз тебе уже сказала! Исмоилов уже пару месяцев ездит к ним домой на ужины. Видимо, отец Василины не до конца был уверен в этом союзе, но неделю назад они обо всем договорились. В Новогоднюю ночь объявят о помолвке, а в июне поженятся. Только это, само собой, между нами. Ясно?! Проболтаешься, клянусь! Я Лану, как плюс один, захвачу, а не тебя.

Каждое сказанное слово отражается в моей голове, как если бы я встала внутри огромного колокола во время его перезвона. БАМ! БАМ! БАМ! Эхом расходится до сердца, души, до чего-то еще более глубокого. Там хранится твой стержень, который в определенный момент может треснуть. Мой ломается, как сухая веточка.

Я не сразу понимаю, что происходит. Морщусь, мотаю головой. Изо всех сил стараюсь сдержать все то, что рассыпается прямо на глазах.

Я рассыпаюсь.

Как разбитая, хрустальная статуэтка, которую однажды я уронила в детстве. Они были дико дорогими и красивыми, я так хотела посмотреть ее поближе, что полезла без разрешения в бабушкин сервант. Детские руки — неловкие руки. Не удержала, а потом в замедленной съемке наблюдала, как статуэтка падает, ударяется о паркетную доску и разлетается…

Голова лебедя осталось прямо возле моих ног в разноцветных сандалиях под божью коровку.

Тогда я впервые испытала дикий коктейль из эмоций, на которые способно твое сердце. Страх, ужас, сожаление, вина, грусть, обида. На меня навалилось все разом! И после этого я плакала часа два без остановки.

А что сейчас? Когда вместо статуи разбиваешься ты сама? А у ног твоих лежит не голова лебедя, а