Украденная жена. Одержимый дракон - Кристина Юрьевна Юраш

карету, я готов был встать черной тенью за его спиной и одним ударом лишить его жизни. Чтобы он больше не смел прикасаться к ней. Чтобы эта жгучая ревность не поднималась волной из моей груди.

Её запах ударил мне в нос, когда ветер трепал её волосы. Запах женщины. Соленый вкус слез, страх, который пахнет мускусом, и что-то сладкое, цветочное, идущее изнутри. Этот аромат ударил в голову сильнее любого вина. Я чувствовал себя опьянённым. И даже закрыл глаза, чтобы дать этому запаху наполнить меня.

Моя рука, сжимающая рукоять, дрогнула. Не от слабости. От напряжения. Я должен был сохранять трезвость рассудка, но ее запах был ядом. Мне физически хотелось ее съесть. Или хотя бы просто сжать зубами ее кожу, чтобы почувствовать ее вкус, почувствовать, что она моя.

Внутри меня поднялась волна жара. Тяжёлая, липкая, неумолимая. Кровь отхлынула от головы, пульсируя ниже пояса. Ткань брюк стала предательски тесной, словно кожа, которую вот-вот разорвет натянутая мышца.

«Что ж ты творишь со мной?», — пронеслось у меня в голове, когда я смотрел на ее макушку, на россыпь алмазных заколок, на выбившиеся из прически пряди.

«Зачем ты такая?»

Я снова втянул ее запах, стоя за её спиной, и мое тело реагировало на её уязвимость так, будто она была не заложницей, а подарком, развернутым специально для меня.

«Убей её», — хрипел разум. «Она — свидетель».

Глава 4

Дракон

Но мое тело кричало другое. «Сорви с нее платье, дёрни это проклятое кружево. Оно ей больше не нужно, когда рядом ты… Вырви шпильки из ее волос, брось их в грязь, под ноги… И насладись ею…»

Я прижал лезвие к её коже. Я хотел почувствовать, как её жизнь уходит.

Вместо этого я почувствовал, как её пульс бьётся под моей рукой. Частый. Испуганный. Живой.

И этот ритм чудовищно совпал с моим.

Боги, как же сильно я захотел её прямо сейчас. Не просто обладать телом. Я хотел согнуть её пополам, заставить выть от страха и удовольствия одновременно. Я хотел, чтобы она смотрела на меня этими глазами, полными слёз, но видела только меня. Чувствовала только меня. Каждое моё движение, каждый мой выдох на своей шее. Пусть угадывает, что в нём. Нежность или ярость. Пусть будет наказана за то, что посмела свести меня с ума.

Меня затрясло. От желания. От злости на себя. На свою слабость.

Когда я был в последний раз так близок к срыву? Никогда. Я контролировал всё. Свои удары. Свои мысли. Свои инстинкты.

А сейчас я стоял в грязи, с ножом у горла невинной женщины, и единственное, о чём я мог думать — это как будет выглядеть её шея без кружева. Как будет выглядеть её кожа под моими пальцами. Как она будет выглядеть подо мной. Без одежды. Без ткани. Без преград.

«До чего же она хороша», — эта мысль обожгла сознание. Эта мысль, словно остриё ножа, скользила по моей душе.

Не лицом. Лицо было в грязи.

Её покорностью и бунт, её страх и гордость. Это вызывало во мне тёмный, извращённый восторг. Она доверила мне свою жизнь. И моё тело ответило на это доверие самым примитивным способом.

Я сглотнул. Во рту было сухо, словно я наглотался пыли.

Мне хотелось вонзить зубы в её плечо. Хотелось прижать её к себе так сильно, чтобы сломать рёбра. Хотелось, чтобы она поняла: смерть была бы милостью по сравнению с тем, что я могу с ней сделать. Что я хочу с ней сделать прямо сейчас.

И этот голод пугал меня.

Если я не уберу нож сейчас, я не смогу остановиться. Я не убью её. Я сделаю хуже. Себе.

«Ты теряешь контроль. Ты становишься зверем».

Да. Я становился зверем. И зверь хотел свою добычу.

— Что ж, птенчик, — мой голос прозвучал так хрипло, словно моим голосом говорило порождение тьмы.

Я заставил себя отвести лезвие. Это стоило мне невероятных усилий. Каждая мышца ныла, требуя продолжения, требуя власти. Иначе она ускользнет. Исчезнет.

Но я отступил. На дюйм.

Не потому что я добрый.

А потому что мёртвая женщина не сможет смотреть на меня. Мёртвая женщина не сможет чувствовать мои руки.

Я коснулся её щеки. Кожа была горячей. Слишком горячей. Слёзы текли по её щекам, но она их уже не замечала. «А я бы осушил их… О, как бы я их осушил… Ты бы быстро забыла, что значит плакать…» — пронеслась в голове мысль.

Моя перчатка скользнула вниз, к шее, туда, где билась жилка. Я почувствовал, как она дрожит под моим пальцем. Эта дрожь прошла через мою руку прямо в пах.

«Ждёт. Ждёт удара…» — пронеслась мысль, а я наслаждался прикосновением.

«Проклятье. Проклятье. Проклятье».

Я должен был уйти. Оставить её здесь.

Но я не мог. Я уже решил. Ключ Мистериума подождёт. Эта женщина — нет.

Кинжал взмыл в воздухе. Она зажмурилась, ожидая конца.

А я, проклиная свою похоть, свою внезапную, разрушительную тягу, опустил клинок.

Пусть боги судят меня. Пусть демоны смеются.

Резко дёрнув кинжал на себя, я увидел, как она судорожно выдохнула.

Глава 5

Лезвие не вошло в плоть.

Хотя я ждала боли. Последней вспышки боли перед вечным забвением.

Оно скользнуло вниз, вгрызлось в грубую пеньку, стягивающую запястья, и рвануло. Волокна лопнули с сухим треском. Руки упали мне на колени — тяжелые, онемевшие, в багровых бороздах от веревок.

Свобода.

Горькая, ненужная, запоздалая.

Я смотрела на клинок с какой-то унизительной, животной ревностью, граничащей со злостью.

Почему он не вонзил его мне в грудь? Почему не подарил тишину? Не щелкнул выключателем, навсегда обесточивая боль, страх и этот липкий позор, который жег лицо жарче открытого пламени?

Но нож уже исчез.

Растворился в черном рукаве, будто его никогда не существовало.

Похититель возвышался надо мной. Серебристая маска скрывала всё, кроме хриплого, неравномерного дыхания, которое смешивалось с моим в сыром воздухе. Никаких объяснений. Ни тени сожаления. Только напряженная тишина, густая, как деготь.

— Зачем? — выдохнула я.

Голос сорвался. Получился сухой и ломкий звук.

Ответ не прозвучал. Лишь скрип кожи о кожу, когда он резко развернулся. Тяжелые шаги по взбитой колесами жиже. Тень кареты, притаившаяся в черных силуэтах старых вязов, шевельнулась. Дверца хлопнула. Экипаж, глотая ночь, растворился в чаще.

Осталась только я. И грязь. И ветер.

Я попыталась подняться. Тяжелое платье, еще час назад сверкавшее под хрусталем, прилипло к икрам, словно вторая